Книга Ты будешь моей, страница 89 – Ева Малиновская

Из всего, что он пытался удержать.

— Ника, — тихо сказал он.

— Что?

— Если начнётся грязь, ты отойдёшь.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

Он повернул голову.

— Если завтра они начнут давить, если отец начнёт через администрацию, если попытаются таскать тебя как свидетельницу, обсуждать видео, отель, всё это… ты отойдёшь.

Я медленно встала.

— Ты сейчас лежишь в больнице и всё ещё пытаешься командовать?

— Да.

— Иди к чёрту, Громов.

Он усмехнулся.

— Вот теперь ты похожа на себя.

— Я никуда не отойду.

— Ника.

— Нет. Даже не начинай.

Я наклонилась ближе.

— Ты можешь бесить меня, доводить, разрушать мне нервную систему, драться, падать, строить из себя железного человека, но если ты думаешь, что после всего я просто отойду в сторону, пока тебя будут ломать, то ты вообще ничего обо мне не понял.

Он молчал.

И вот в этом молчании я впервые увидела не уверенность.

А что-то похожее на страх.

Не за себя.

За меня.

Это добило.

Я села рядом на край кровати и взяла его лицо в ладони.

Осторожно, чтобы не задеть синяк.

— Слушай меня внимательно. Один раз. Я сама решу, где стоять. Понял?

Марк смотрел на меня так, будто я опять сделала что-то, к чему он не был готов.

Потом медленно кивнул.

— Понял.

— Отлично.

Я уже собиралась убрать руки, но он перехватил моё запястье.

Не сильно.

Просто удержал.

— Тогда стой рядом.

Слова были тихими.

Почти сорванными.

И от них у меня внутри всё сжалось.

— Буду, — сказала я.

Он закрыл глаза.

И впервые за всё время выглядел не одиноким.

Вечером меня всё-таки выгнали из палаты.

Медсестра оказалась женщиной с железным характером и полным отсутствием интереса к драмам богатых хоккеистов. Она сказала, что пациенту нужен сон, а мне — душ, еда и нормальное лицо.

Я вышла в коридор и сразу увидела Кирилла.

Он сидел у окна.

Один.

В руках держал пластиковый стакан кофе, но, кажется, так и не сделал ни глотка.

Когда я подошла, он встал.

— Как он?

— Живой. Злой. Значит, нормально.

Кирилл слабо улыбнулся.

— Похоже на него.

Мы помолчали.

На этот раз молчание не было острым.

Просто усталым.

— Я завтра пойду на комиссию, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Зачем?

— Скажу, что драка была не только его вина. И что на льду я спровоцировал первым.

Я не ожидала.

Совсем.

— Кирилл…

— Не надо.

Он покачал головой.

— Я не герой. Просто хочу хотя бы один раз поступить нормально.

Мне вдруг стало больно.

Тихо.

Глубоко.

Не так, как с Марком.

Иначе.

Как будто закрывалась дверь, за которой могла быть другая, спокойная история.

— Спасибо, — сказала я.

Кирилл посмотрел на дверь палаты.

— Ты его любишь?

Вопрос ударил слишком внезапно.

Я замерла.

— Я…

Он грустно улыбнулся.

— Понял.

Я не ответила.

Потому что не могла.

Потому что если произнести это вслух, всё станет окончательным.

Кирилл кивнул.

— Тогда держи его крепче. Он, похоже, сам себя держать не умеет.

И ушёл.

А я осталась в коридоре больницы, с холодным кофе в руках, с разбитым сердцем за одного хорошего парня и с другим — невозможным, опасным, любимым — за дверью палаты.

И впервые честно подумала:

да.

Любимым.

На комиссию Марка привезли утром.

Не отец.

Тренер.

И это уже было заявлением.

Марк вышел из машины медленно, в чёрной куртке поверх футболки, бледный, с синяком под глазом и пластырем на губе. Двигался осторожно, но спину держал ровно. Будто одно только слово “слабость” могло его оскорбить.