Книга Мой персональный Люцифер, страница 22 – Энже Граф

— Это же торговый центр! Вы ‒ управляющий! ‒ он продолжает разоряться, не догадываясь о ходе моих мыслей. ‒ Здесь вам не ночной клуб, а вы не его посетитель, чтобы вы могли вытворять тут хрен знает что! Да как вам вообще в голову пришло устраивать тут нечто подобное!

— А что не так? ‒ наигранно удивляюсь я.

— Что не так? ‒ ошеломленно переспрашивает он. Кажется, его сейчас хватит удар. ‒ Что не так?! Ты, сопляк…

— Поосторожнее! ‒ я теряю весь игривый настрой. И Корнилов моментально осекается. ‒ С сердцем, ‒ заканчиваю я уже более мягко, но мы оба понимаем, что я подразумевал другое. ‒ Оно у вас уже старенькое, может и не выдержать.

Он замолкает. Дышит тяжело, будто только что без подготовки пробежал стометровку. Усилием воли берет себя в руки, сердито и агрессивно одергивает полы своего пиджака:

— Я все еще считаю это недопустимым и неприемлемым.

— Почему?

Он поджимает губы, но сдерживает вновь вспыхнувший гнев.

— Вы ‒ управляющий…

— И я неплохо справляюсь со своими обязанностями. Разве не так?

Рано, конечно, об этом говорить. Но я и в самом деле образцово работаю тут уже две недели. Прихожу ранним утром, перебираю бумаги, навожу шороха на замов, подпаливаю их пятки сроками и планами, вникаю во все вопросы, лезу во все договоры, устраняю постоянно возникающие косяки, ищу новых арендаторов, обустраиваю и облагораживаю «Семейный» и работаю над его преобразованием без устали и фактически отдыха.

Потому что слишком тяжело достался мне этот молл, чтобы я мог бросить его просто так. К тому же, кто знает Радова-старшего? Если вдруг начну филонить, этот урод может запросто отобрать центр. С него станется.

— В-возможно, ‒ скрежещет зубами Корнилов, ‒ но вы не имеете права устраивать тут все, что вздумается.

— Вообще-то имею. Я не только управляющий, но и хозяин. Весь центр принадлежит мне. Могу тут хоть табор цыганский поселить.

Он сжимает кулаки:

— Хорошо. Пусть так. Пусть вы тут веселитесь. Сами или с друзьями. Но приглашать на свои вечеринки сотрудниц центра в их рабочее время и дарить им потом подарки, как каким-то… женщинам легкого поведения…

Я смеюсь. Открыто и искренне.

— Шлюхам, ‒ говорю я, ‒ не надо стесняться этого слова. Вроде бы взрослый человек. Сотрудники пришли на мою вечеринку сами, их никто не принуждал. А подарки, которые они получили ‒ как раз плата за внеурочную работу. И, скажем так, за выполнение особых поручений руководства. Дышите, Богдан Евгеньевич, дышите, вы весь позеленели. Водички?

— Это неприемлемо, ‒ выплевывает он, ‒ я думал, что смогу смириться с вашими выходками, но это уже переходит все границы. Сегодня же я поговорю с Егором Викторовичем и…

— И что? ‒ я встаю из-за стола. И сразу становлюсь выше Корнилова на целую голову. Он упрямо стискивает зубы, но стоит на месте. ‒ Пожалуетесь на меня папочке? Серьезно? Думаете, доберетесь до него?

Корнилов смотрит так, будто прямо сейчас готов вытряхнуть из меня душу.

— Мои выходки, ‒ повторяю я, ‒ перехожу все границы? Но вот незадача, Богдан Евгеньевич… Я ведь, ‒ я приближаю свое лицо к его морде, ‒ я ведь еще даже не начинал. Если хотите донести на меня отцу, вперед.

Не отрывая от Корнилова взгляда, я киваю на дверь:

— Идите. Только не забудьте о том, что будут последствия.

Он молчит, понимая, что загнан в угол. Самое время раз и навсегда показать ему его место, чтобы больше не смел на меня вякать.