Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 56 – Елена Соболь

Мы обе улыбнулись почти одинаково:

как люди, которым не нужно больше проговаривать абсурд знакомства, но и делать вид, что все стало простым, тоже невозможно.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Я посмотрела на мальчика.

На его волосы.

На упрямый подбородок.

На то, как он топает по резиновому покрытию, еще не зная, сколько взрослых смыслов навесили на его рождение.

— Он похож на Гордея? — спросила Милана тихо.

Я подумала.

Потом честно ответила:

— Иногда. Но не обязательно им станет.

У нее дрогнули губы.

— Я очень этого боюсь.

— Тогда воспитывай не наследника.

— Просто человека.

Она кивнула.

Потом неожиданно сказала:

— Спасибо.

— За что именно?

— За то, что не дала мне тогда утонуть в нем.

Я усмехнулась.

— Знаешь, иногда мне кажется, что я и себе-то это не до конца дала.

Милана посмотрела на меня внимательнее.

На лицо, на фигуру, на походку, на то, как я теперь стою в собственном теле.

— Нет, — сказала она. — Вы уже выбрались.

Я перевела взгляд на сына, потом снова на нее.

— Мы обе, — сказала я.

И это, пожалуй, было правдой.

Не дружба.

Не сестринство.

Но факт:

мы выбрались из одного и того же зверя разными маршрутами.

--

Осенью я вернулась к работе.

Не в роддом.

Не туда, где стены успели пропитаться слишком многим.

Я открыла небольшую частную практику сопровождения женщин после родов и при сложной беременности.

Сначала в кабинете при клинике знакомой.

Потом — шире.

Потом — с группами.

С лекциями.

С консультациями.

С тем, чего мне самой когда-то не хватало:

с пространством, где женщину не сводят только к функции родить и выдержать.

Я много говорила о теле.

О вине.

О послеродовом стыде.

О том, как опасно позволять мужскому ожиданию поселяться в себе как внутреннему приговору.

Иногда, рассказывая другим, я вдруг понимала:

я уже не просто выжила.

Я переработала это в силу.

Однажды после лекции ко мне подошла полная молодая женщина на седьмом месяце и сказала:

— Спасибо, что вы большая и красивая не “несмотря”, а просто так. Я никогда такого не видела у врачей.

Я улыбнулась.

Потом зашла в пустой кабинет и расплакалась.

Не от боли.

От позднего, горького счастья, что мое тело перестало быть только чьим-то аргументом.

Оно стало моим языком.

Моей биографией.

Моей правдой.

Вечером я рассказала об этом Даниилу.

Он слушал, стоя у плиты в нашем — уже почти нашем — лесном доме, где мы все чаще оставались на выходные, и жарил рыбу так сосредоточенно, будто это тоже часть строительства мира.

— И что ты ей ответила? — спросил.

— Что быть большой не стыдно.

Стыдно — жить в теле как в извинении.

Он выключил плиту.

Подошел ко мне.

Положил ладони на мои бока — большие, мягкие, настоящие.

Так спокойно, как будто именно здесь и есть самая естественная точка его прикосновения.

— Хорошая формулировка, — сказал тихо.

Я смотрела на него и думала:

вот так, наверное, и выглядит исцеление.

Не когда тебе сто раз говорят “ты красивая”.

А когда тебя трогают без капли снисходительности.

Как факт желания.

Как дом.

--

Гордей в тот год еще не исчез окончательно.

Иногда всплывал в новостях.

Иногда — в судах.

Иногда — в сухих сообщениях по дочерям.

Но он перестал быть центром.

И это было, возможно, самым большим счастьем из всех возможных.

Поля уже могла рассказывать о выходных без страха, где папа, где мама, кто когда приедет.