Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 38 – Елена Соболь

— Нет, — ответила я. — Никто не доволен.

Он коротко кивнул.

— Хорошо.

Я встала рядом.

На расстоянии.

Достаточном, чтобы не лезть в его мужской разлом, но и не делать вид, что я не чувствую, в каком он состоянии.

— Ты хотел его убить? — спросила я прямо.

Пауза.

Потом:

— Да.

Без пафоса.

Без игры в брутальность.

Просто факт.

Я посмотрела на его профиль.

На сильную челюсть.

На пальцы, сжимающие сигарету слишком крепко.

— И?

— И понял, что если трону его при его людях — Мила останется одна, а он сделает из меня бешеного быдлана, которое угрожало матери его сына.

— Ты умный.

Даниил усмехнулся без радости.

— Нет. Просто чуть не опоздал.

Мы помолчали.

Снег тихо сыпал на перила террасы.

Во дворе стояла машина Ильи.

Слишком далеко, чтобы слышать нас.

Достаточно близко, чтобы не выпускать из контура.

— Он смотрел на меня как на мусор, — сказал Даниил вдруг. — Понимаешь? Не как на врага. Не как на мужчину. Как на помеху в дороге.

Я медленно вдохнула.

Понимала.

Слишком хорошо.

Именно так Гордей и смотрел на всех, кто не проходил по его внутренней иерархии: не человек, а фактор.

— Это хуже всего, — сказал Даниил. — Когда ты понимаешь, что для него женщины, дети, дома, связи — все один и тот же набор инструментов. И моя сестра для него тоже.

Я повернулась к нему.

— Поэтому и нельзя ломаться в его стиле.

Он посмотрел прямо.

— А ты уже научилась?

Вопрос был точным.

Больно точным.

— Нет, — сказала я честно. — Я только научилась не ждать, что он вдруг станет человеком.

Даниил затушил сигарету о пепельницу.

Потом неожиданно спросил:

— Он всегда так бил по тебе? Не руками. По системам.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Не сразу.

Сначала это называлось заботой.

Потом управлением.

Потом удобством.

Потом нормой.

А потом вдруг оказалось, что в твоей жизни почти ничего не принадлежит тебе по-настоящему.

Он долго молчал.

— Извини.

Я усмехнулась.

— За что? Это же не ты притащил его в мой брак.

— За то, что мне раньше казалось: ну власть, ну заммэра, ну жесткий мужик. Таких полно. А теперь я вижу, что у него внутри просто нет стопа.

Я посмотрела на него и вдруг впервые за много недель почувствовала к мужчине не угрозу, не осторожность, не раздражение, а странную солидарность.

Не романтическую.

Человеческую.

Как будто мы оба стояли по разные стороны одного зверя и наконец перестали объяснять себе, что он просто “сложный”.

— Нет стопа — это и есть его порода, — сказала я.

Даниил поднял глаза.

— А твоя?

Я не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Твоя порода какая?

Я отвела взгляд на двор.

— Та, что слишком долго терпит.

Потом слишком долго думает.

А потом, когда уже правда доходит до кости, перестает уступать даже если очень страшно.

Он смотрел еще секунду.

Потом произнес тихо:

— Хорошая порода.

И от этих двух слов у меня внутри опасно шевельнулось что-то теплое.

Слишком не вовремя.

Слишком по-живому.

Слишком после всего.

--

Гордей впервые приехал к новой квартире открыто.

Днем.

Не прячась.

Не через людей.

Сам.

Мира была в школе.

Тася на музыке.

Поля у матери.

Я стояла на кухне и разбирала очередную пачку бумаг для Олега Викторовича, когда домофон коротко пикнул, и голос консьержа сказал:

— К вам Гордей Ильич Волков. Пропускать?

У меня в ладонях похолодело.

Иногда даже после всего тело помнит не только страх, но и старую женскую реакцию: собраться, выпрямиться, приготовиться.