Книга В разводе. Ты забрал мою жизнь, страница 44 – Ирина Суздалева

— Командуете. И, кажется, он сопротивляется.

Невольно смеюсь. Коротко, неожиданно для самой себя. Смех вырывается как-то сам, ломает напряжение, и я вдруг понимаю, что уже несколько минут не думала о Кристине. Не слышала в голове ее “я умру”. Не видела лицо Льва. Не представляла больничную палату, аппарат диализа, свои руки с синяками от игл.

Я просто стою в боулинге, в смешных ботинках, в вечернем платье, рядом с мужчиной, который почему-то решил, что лучший способ вытащить меня из ада — заставить катать шары.

И это работает.

Черт побери, это работает.

— Еще раз, — говорит Андрей Викторович.

— Вы издеваетесь? — вздыхаю.

— Нет, учу, — мужчина улыбается уголками губ.

— Слишком настойчиво.

— Я врач, — он пожимает плечами. — Это профессиональное.

Андрей Викторович подает мне шар, и я снова пытаюсь. Сначала пальцы ложатся неправильно, потом я слишком резко замахиваюсь, потом спотыкаюсь почти на ровном месте, потому что подол платья мешает сделать шаг. Андрей Викторович мгновенно оказывается рядом, придерживает меня за локоть, и я чувствую его ладонь — теплую, сильную, уверенную.

— Осторожно, — журит он.

— Я в порядке, — выдыхаю слишком быстро.

— Вижу, — смотрит на меня с нежностью.

— Не надо меня держать, — жар распространяется по всему телу от простого мужского прикосновения.

— Тогда не падайте, — произносит он с хрипотцой в голосе.

Желудок делает кульбит. Но я быстро беру себя в руки и делаю шаг в сторону, создавая между нами хоть немного расстояния и лишая себя поддержки Андрея Викторовича в виде его руки,

Мужчина же опять улыбается, и злиться, хотя я пытаюсь, почему-то становится невозможно.

Следующий бросок тоже проваливается. Шар снова уходит в желоб, и я уже не выдерживаю — отворачиваюсь, закрываю лицо ладонью и тихо стону.

— Это унизительно, — огорченно стону.

— Это игра, — спокойствию мужчины можно позавидовать.

— Для вас — игра. Для меня — доказательство того, что некоторые вещи лучше не начинать.

— Нет, — говорит он уже серьезнее. — Для вас это доказательство того, что можно ошибаться и ничего страшного не случится.

Замираю.

Фраза вроде бы простая, но бьет куда-то глубоко. Туда, где живет та самая Алла, которая однажды ошиблась в мужчине и заплатила за это почкой, браком, семьей, верой в себя и почти жизнью. Туда, где до сих пор лежит страх: если ошибешься снова — не выживешь.

Андрей Викторович будто понимает, что попал в больное место. Подходит ближе, но не трогает.

— Алла, — впервые за вечер произносит без отчества.

И от этого у меня внутри все сжимается.

— Не надо, — шепчу я.

— Что не надо?

— Так меня называть.

— Почему?

Потому что так слишком близко. Потому что “Алла Сергеевна” — безопасно, это броня, табличка на двери кабинета, подпись в договоре, имя женщины, которую уважают и боятся. А “Алла” — это я. Настоящая. Та, которая когда-то плакала в больничном туалете. Та, которая ночью смотрела фотографии бывшего мужа с племянницей. Та, которая сейчас стоит посреди боулинга и боится не шара, не игры, а собственных чувств.

— Просто не надо, — повторяю тише.

Мужчина несколько секунд смотрит на меня, потом кивает.

— Хорошо. Тогда еще один бросок, Алла Сергеевна.

Смешок вырывается помимо воли.

И это спасает.

Напряжение немного отступает, я снова беру шар, снова становлюсь у дорожки, снова пытаюсь выстроить движение, но ничего не выходит. Андрей Викторович наблюдает пару секунд, потом медленно подходит ко мне сзади.