Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 41 – Екатерина Мордвинцева

Ольга подняла голову, и я увидела, что её глаза сухие. Слёз больше не было.

— Ты правда думаешь, что они вернутся? — спросила она.

Я посмотрела на свечу, которая догорала, отбрасывая последние блики на стены.

— Я думаю, что мы должны верить, — сказала я. — Верить — это всё, что мы можем.

Ольга кивнула, медленно встала и подошла к двери. Там она обернулась.

— Крис, — сказала она. — Ты сегодня была... другой.

— Какой?

— Сильной, — она улыбнулась. — Как Маша.

Я не знала, что ответить. Мне не казалось, что я сильная. Мне казалось, что я просто делаю то, что должна. То, что нужно. То, что не оставляет выбора.

— Иди, — сказала я. — Завтра будет новый день.

Она кивнула и вышла.

Я осталась одна. Свеча догорела, и в палате стало темно. Только свет из коридора падал на пол узкой полосой, и в этой полосе кружились пылинки.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают они. Маша, Женя, Лера. Где они? Что с ними? Боятся ли они? Холодно ли им?

Я не знала. Я ничего не знала.

Но я знала одно: я буду ждать. Мы будем ждать. И пока мы ждём, они живы. Они живут в нашей памяти, в наших сердцах, в нашей надежде.

Я открыла глаза и посмотрела на потолок.

— Ждите, — прошептала я. — Мы вас ждём. Мы вас очень ждём.

И в тишине палаты мне показалось, что кто-то ответил. Не голосом, не словом, а чем-то другим — теплом, которое разлилось в груди, или светом, который вдруг стал ярче, или просто ощущением, что я не одна.

Они слышали.

Я знала.

После того дня что-то изменилось.

Я не могла сказать точно, что именно, но перемену чувствовала каждой клеткой. Может быть, это было в том, как медсестры смотрели на меня, когда заходили в палату — с сочувствием, смешанным с каким-то новым, незнакомым уважением. Может быть, в том, как Марья Ивановна перестала задавать вопросы о подругах и просто молча клала руку на моё одеяло, когда я особенно долго смотрела в окно. А может быть, в том, как часто теперь открывалась дверь моей палаты и на пороге появлялся он.

Саша.

Он приходил утром, во время обхода, и оставался дольше, чем требовалось. Проверял давление, смотрел зрачки, слушал дыхание — всё, как положено. Но после того, как профессиональная часть заканчивалась, он не уходил. Садился на стул, который стоял у моей кровати, и смотрел на меня с таким выражением, от которого у меня начинали дрожать пальцы.

— Как спалось? — спрашивал он, и в его голосе было что-то большее, чем просто дежурный вопрос.

— Нормально, — отвечала я, хотя на самом деле спала плохо. Сны, если они и были, не запоминались, оставляя после себя только ощущение усталости и тревоги, которая не отпускала даже в забытьи.

— Голова болит?

— Немного.

— Кружится?

— Только когда встаю.

Он кивал, делал пометки в карте, и я смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратный почерк, — и думала о том, что эти руки держали меня, когда мир рушился. Что эти руки не отпустили, когда я была готова упасть.

— Я принёс кое-что, — сказал он однажды, доставая из-под халата книгу.

Я посмотрела на обложку. Это был сборник рассказов Чехова — старенькое издание, с потрёпанным корешком и пожелтевшими страницами.

— Читать мне пока нельзя, — напомнила я, хотя втайне обрадовалась. Мне так не хватало слов — чужих, умных, красивых слов, которые могли бы затмить те, что крутились в голове.