Книга Не мой формат, страница 94 – Кира Северина

Я опоздала сказать это ему в лицо ровно на один шаг. Над пропастью, в прямом эфире, я этот шаг наконец сделала — и не долетела. Так что говорю здесь. Под своим именем. Без правок. Без тона. Без формата.

Я была не права в той, самой первой колонке. Внутри у него не пусто.

Пусто оказалось у меня — там, где должна была быть смелость сказать всё это вовремя.

Можете считать это профессиональным самоубийством. Гроза постановочной романтики публично призналась, что развалилась на части из-за реалити-шоу. Соскребайте мою репутацию с пола — я сама подаю вам шпатель.

Мне всё равно. Впервые за десять колонок мне совершенно всё равно, как это будет смонтировано.

Потому что это — не формат.

Это просто правда.

В. Соболева

[Максим]

Я дочитал и понял, что весь последний месяц мёрз не от обиды.

Я мёрз, потому что сам себя загнал в лёд и захлопнул крышку. Так удобнее. На правоте можно стоять долго, не двигаясь, — я это уже говорил. Беда в том, что стоять можно долго, а жить — нельзя.

А потом я прочитал, как женщина, которая никогда в жизни не показывала мягкого подбрюшья, легла этим подбрюшьем на стол перед всей страной.

Под своим именем. Без иронии, без «картинки», без единого щита.

«Соскребайте мою репутацию с пола — я сама подаю вам шпатель».

Она сделала то, на что у меня не хватило духу на мосту.

Она шагнула. Снова. Только теперь — туда, откуда не вытащит никакая страховка. В профессиональную смерть. На голую правду. К человеку, который повернулся к ней спиной над пропастью.

И не попросила ничего взамен. В тексте не было ни «вернись», ни «прости меня», ни «дай шанс».

Только: вот правда, я опоздала, мне всё равно, что будет дальше.

Вот это «мне всё равно, что будет дальше» меня и подняло с места.

Потому что мне — не было всё равно.

* * *

Адрес я нашёл за полчаса. Журналисты, оказывается, прячутся хуже, чем думают, особенно от бывшего спортсмена с мотивацией и Костиными связями.

Костя, узнав, куда я собрался, открыл рот выдать медиаплан — «так, секунду, если ехать, то с фотографом, нужен контролируемый инфоповод, „звезда прощает"…» — и закрыл его, впервые за двадцать лет, потому что я посмотрел на него так, что он понял: никаких камер.

Никаких камер. Никакого формата. Впервые за два месяца я ехал к ней не в кадр.

Всю дорогу я репетировал, что скажу. Сочинил три речи.

Все три были про обиду, про «ты понимаешь, что ты сделала», про справедливость.

Все три я выбросил в окно где-то на середине пути.

Потому что справедливости я наелся. Я был справедлив на мосту — повернулся и ушёл, имея полное право. И эта справедливость стоила мне месяца гулкой пустоты и двух черствеющих круассанов каждое утро.

К чёрту справедливость. Я ехал неза ней.

* * *

Она открыла не сразу.

А когда открыла — я понял, что роли поменялись окончательно.

Весь сезон пряталась за стеной я.

За развязностью, за «картинкой», за нырянием в любую глубину, лишь бы не показать, что боюсь. А она меня оттуда вытаскивала — упрямо, по сантиметру, своим рентгеновским взглядом.

Теперь за стеной была она.

Я увидел это сразу. По тому, как она застыла в дверях. По тому, как мгновенно надела лицо — то самое, профессиональное, «у меня всё под контролем». По тому, как вздёрнула подбородок, готовясь защищаться единственным оружием, которое у неё осталось.