Книга Никто не узнает, страница 77 – Татьяна Никандрова

Не знаю, что в конечном итоге помешало мне залезть в петлю — банальная трусость или все же жалость к Олегу, который тоже только что потерял ребенка, — но на отчаянный шаг я так и не решилась. Хотя и раздумывала о нем на полном серьезе.

С тех пор я прошла все стадии принятия неотвратимого.

Отрицание длилось недолго, но я прочувствовала его в полной мере. Я ощущала отсутствие моего Максимки руками, на которых я привыкла его качать. Организм продолжал вырабатывать молоко, не понимая, что мне больше некого им кормить. А взгляд то и дело дергался к тому месту, на котором раньше стояла кроватка сына.

Затем наступила фаза злости, и в ней я прожила гораздо дольше. Меня бесили счастливые мамы с колясками, я не могла смотреть на играющих в песочнице детей. Крамольная мысль о несправедливости того, что они радуются жизни, а мой Максимка лежит в сырой земле, не давала мне покоя.

Я захлебывалась в своей бессильной ярости, люто ненавидя весь мир. Я злилась на работников скорой за то, что не помогли. Злилась на знакомых, которые пытались мне дозвониться, чтобы выразить сочувствие (будто от их слов мне могло стать легче). Злилась на мать, которая донимала меня расспросами и нравоучениями.

А еще я злилась на Олега. За то, что он не переживал горе так, как переживала его я. Муж не закидывался лошадиными дозами успокоительного, не рыдал в подушку и не обдирал обои в панических приступах. Он просто замкнулся и ушел в себя, очевидно, проживая боль по-другому, изнутри. Но тогда я этого не понимала, воспринимая его безэмоциональность как проявление черствости и бессердечности.

Но больше всего на свете я злилась на себя. Мне казалось, что именно я виновата в произошедшем. Недоглядела, не предсказала, вовремя не заметила — я буквально погрязла в этих черных мыслях и самобичевании, хотя врачи и заверяли, что предугадать такое было нельзя.

Обычно после злости наступает стадия торга, но я почти не торговалась. Разве что молила Бога забрать на небеса меня вместо Максимки. Но он, как вы понимаете, остался глух.

Я была жива, а мой чудесный мальчик мертв. И я ненавидела себя за это.

В относительном принятии случившегося мне помогли две вещи: психотерапия и творчество. Именно после смерти сына я с головой ушла в писательство, пытаясь излить на бумагу всю ту невысказанную боль, которая день за днем пожирала душу.

Я исписывала десятки страниц, заливала клавиатуру слезами, а потом удаляла текст к чертовой матери, потому что понимала, что не смогу поделиться им с миром. Слишком много личного траура было в этих торопливых строках, слишком много страхов, слишком много безнадежности.

Прошло несколько лет, и я наконец приняла то, что Максимки больше нет и он никогда ко мне не вернется. Не смирилась, не поняла, не сочла нормальным, не забыла, а просто приняла и научилась говорить о своем материнском опыте, не умаляя его.

Но даже несмотря на это, рана до сих пор кровоточит. До сих пор ноет и болит. Особенно, когда я говорю о прошлом или слышу фразу: «А почему у вас с Олегом нет детей?».

Богдан слушает меня молча. Не перебивает, не задает вопросов и, что самое главное, сохраняет спокойствие. Бывает очень неприятно, когда люди, узнав о моей семейной трагедии, начинают выдавать более сильную эмоциональную реакцию, чем я.