Книга Бунтари не попадают в рай, страница 169 – Татьяна Никандрова

Раньше я считала себя беспринципной и бессовестной, потому что делала много того, чем нельзя гордиться. Но сейчас я понимаю, что совесть, как и принципы, у меня все-таки имеется. Дотошная такая, неусыпная. И грызет она меня будь здоров – вся душа уже в ранах.

Каждый из нас оправдывает свои дурные поступки теми или иными мотивами. Кто-то обидой, кто-то завистью, кто-то стремлением восстановить вселенскую справедливость. Но порой случаются такие события, в которых ни одно из миллиона заранее приготовленных оправданий не будет звучать убедительно.

Взять, к примеру, нашу ситуацию с матерью Глеба. Что бы я ни сказала, что бы ни сделала, я все равно буду человеком, который отнял у этой замечательной женщины сына. И с этим осознанием мне приходится жить.

Каждый божий день чувство вины обжигает мои внутренности, подобно серной кислоте: мне невыносимо находиться в квартире Анны Валерьевны и вести тоскливые разговоры о Глебе. Невыносимо прикидываться невинной овечкой. Невыносимо есть ее приготовленную с любовью еду. Ведь внутренний голос, надрываясь, орет, что я не заслуживаю доброго отношения. Не заслуживаю.

Подхожу к пустующей остановке общественного транспорта и приваливаюсь лбом к облезлой металлической стене. На несколько секунд закрываю глаза и глубоко тяну носом пыльный воздух. По щеке скатывается одинокая слеза и, на секунду зависнув на подбородке, падает на грязный асфальт.

Шмыгаю носом и, почувствовав в кармане вибрацию телефона, болезненно морщусь. Наверное, опять мать долбит. С тех пор, как помер Игорь, она не перестает атаковать меня сообщениями и звонками. Ревет в трубку и громко причитает, мол, как же ей, бедной, жить дальше. Честно сказать, я искренне надеюсь, что врачи продержат ее в больнице как можно дольше, потому что в таком упадническом настроении она непременно возьмется за бутылку. А пить ей сейчас строго запрещено.

Нехотя извлекаю наружу мобильник и удивленно расширяю глаза. Нет, это не мать. Это звонит Егор Янковский. Мы с ним не разговаривали уже черт знает сколько времени… Чего это он вдруг обо мне вспомнил?

— Да? – тяну вопросительно, приложив трубку к уху.

— Стелла, привет, – раздается его по обыкновению спокойный и твердый голос.

— Привет… – отвечаю все так же растерянно.

— Я… Я бы хотел с тобой увидеться, – слегка замявшись, говорит он.

— Сейчас?

— Да, было бы хорошо сейчас. Это вроде как… Срочно.

— Эм… Ну ладно, давай, – в замешательстве соглашаюсь я. – Я в принципе свободна. Где встретимся?

— Давай в парке, на нашей скамейке. Минут через двадцать, хорошо?

«Нашей» он называет деревянную, выкрашенную зеленой краской скамейку, на который мы частенько зависали, когда еще встречались. Немного странно, что Егор выбрал именно ее. Хотя, возможно, он посчитал, что это просто удобный ориентир. Я ведь действительно поняла его с полуслова.

— Хорошо, – отзываюсь я и сбрасываю вызов.

* * *

Когда я подхожу к назначенному месту, Егор уже сидит на той самой ярко-зеленой лавочке. Краска на ней кое-где уже облупилась, но она все-равно выглядит по-летнему сочно. Особенно в сравнении с другими серо-бурыми скамейками.

Заметив меня, парень поднимается на ноги и коротко кивает в знак приветствия. Уж чего-чего, а манер у Янковского не отнять. Он джентельмен по натуре. Воспитанный и безукоризненно учтивый в любой ситуации.