Книга Проучить мажора, страница 41 – Татьяна Никандрова

Вряд ли мое запоздалое раскаяние способно исправить сложившуюся ситуацию, но я чувствую, что должна озвучить свои чувства. Пускай коряво и нескладно, зато искренне.

— Знаешь, о чем я думаю, Зайцева? — наконец отзывается Стас.

Вопрос, скорее, риторический, но я все равно решаю вставить свое заинтересованное:

— О чем?

— Кажется, настало мое время расплачиваться за грехи, — неожиданно выдает он.

И снова молчит. Никаких расшифровок и пояснений. Понимай, как хочешь, называется.

— Эм… Что ты имеешь в виду? — убедившись в том, что он не собирается продолжать мысль, спрашиваю я.

— Я ведь тоже далеко не подарок. Какую только фигню не творил… Нет, воровать не воровал, конечно, — окатывает меня осуждающим взглядом, — но вел себя порой как придурок.

Это он, наверное, о разбитых девчачьих сердцах говорит. По крайней мере, мне очень хочется в это верить. Услышать раскаяния бабника — мечта любой женщины, которая хоть раз была жертвой мужской полигамии.

— И вот господь посылает мне тебя, — Толмацкий поворачивается ко мне лицом, и наши носы едва не соприкасаются друг с другом. — Чокнутую проходимку, которая путает право и лево. Ну чем не небесная кара, а?

Стас опять меня обвиняет, но, в отличие от прошлых раз, его голос звучит не злобно, а устало. Создается ощущение, что парень вконец измотан и на скандал у него не осталось сил. Даже на вялую ссору и то не осталось. Кажется, максимум, на что он способен, — это философски рассуждать о божественных расправах под куполом вечернего звездного неба.

Слегка сощурившись, Толмацкий скользит по мне внимательным взором, и я отвечаю ему тем же. Зеленоватое мерцание его глаз пьянит и завораживает, зарождая в голове странные образы и фантазии. Чувствую себя загипнотизированной коброй перед факиром — ни моргнуть, ни пошевелиться не могу… Его взгляд обезоруживает, отупляет, задевает за живое.

Боже… Зачем он так смотрит? Будто душу из меня высасывает и на ниточку своего обаяния нанизывает. Будто издевается. Будто смерти моей хочет!

Нет, нельзя. Мне никак нельзя тонуть в омуте его обманчиво-невинных глаз. Он утянет на дно, а я не выплыву. Не справлюсь, не совладаю, захлебнусь… А потом что? Финал таких дурманящих гляделок мне давно известен: слезы, разорванные в клочья нервы, боль… Оно мне надо? Нет, конечно, нет. Один раз уже обожглась, больше не хочется.

Неимоверным усилием воли разрываю наш зрительный контакт и отворачиваюсь в сторону. Сердце, сбесившись, колотится о ребра, а руки предательски дрожат. Да что же это со мной такое? Почему трясусь как осиновый лист на ветру? Неужели на чары этого смазливого мажора повелась?

Крепись, Маша, крепись! Не сходи с ума! В рядах влюбленных в Толмацкого дур слишком большая конкуренция. Ты ее точно не выдержишь.

Стас

Смотрю на Машку, растрепанную и заплаканную, а в голове взрываются бомбы противоречий. Ее хочется то пожалеть, прижав к своей груди, то стиснуть пальцы на ее шее до хруста. То приласкать, погладив по волосам, то всыпать еще пару-тройку смачных шлепков по ее упругой заднице.

Злит она меня, конечно, адски, но и интригует не на шутку. Мы знакомы всего ничего, а эмоций от нее столько, что аж голова от передозировки кружится. В основном они, разумеется, отрицательные, но частота колебаний впечатляет. Ничего подобного раньше не испытывал. Ни к кому. Никогда.