Книга Наследник чемпиона, страница 47 – Марика Крамор

Стою как громом пораженная и не верю всему, что он только что сказал. Не верю…

— Что еще отец говорил? — роняю с сомнением.

— Да какая разница? Теперь я вижу, что ты презираешь во мне все. Даже то, куда идет моя дорога. Только когда мы с тобой познакомились, признайся, Анют, честно, она вела туда же. И я не заметил у тебя к этому особого отторжения. Ну извини, слепой был, не разглядел. И если на меня тебе положить, то как с сыном поступишь? Как мой отец когда-то? Запретишь просто?

— Это тебя не касается, — роняю тихо-тихо, потому что… Слезы едва переливаются.

— Ошибаешься. Ты не можешь ему запретить стать тем, кем он захочет. Может, это его жизнь. И его судьба. Да, вот такая паршивая, как у меня, которая бесконечно тебе не нравится, — добавляет насмешливо. — Но его.

— Глотать обезболивающие в тридцать лет?

— Некоторые и в двадцать его глотают, но живут полной жизнью. А не так, как мама сказала. Его огонь — его сила. А ты тушишь ее. И мою бы потушила. А я просто хочу поддержать его и помочь там, где у него не получается. Где никто больше не поможет. И только в тридцать с небольшим понимаешь, как надо, уже заглушая боль таблетками, а ведь мог бы иначе, если бы подсказал кто-то в самом начале. А еще, ты даже не представляешь себе, как тяжело быть маленьким мальчиком и идти к своей мечте, когда против абсолютно все. И даже самые близкие люди. Но еще тяжелее потом, когда наконец приходишь к чему-то важному.

— И что же такого сложного выпало на твою долю? — не сдерживаю иронию.

— Сделать выбор.

Он больше не смотрит на меня — отворачивается. Движения его медленные, будто через силу. Он не хочет уходить, но оставаться здесь ему неприятно. Да и тренировка вот-вот начнется.

Он не говорит ничего больше. Не хлопает дверью. Он просто выходит, и щелчок замка звучит невероятно громко в оглушающей тишине кабинета.

Я остаюсь одна. Опираюсь о край стола, потому что ноги неожиданно становятся ватными.

Прямо передо мной лежит папка с его фамилией. Я деревянными пальцами вкладываю туда его обследования. Это тот мостик, который мы начали строить. И который я только что взорвала со своей стороны.

Я сделала все так, как посчитала нужным. Но в груди нет облегчения. Внутри осталась лишь тяжелая тоскливая пустота, будто я только растоптала что-то живое, хрупкое и маленькое. Что-то, что могло бы прорасти.

Прохожу вперед и закрываюсь, чтобы никто не сумел войти и нарушить мое одиночество.

Соленая влага сочится из глаз, а рыдания безудержно рвутся из груди.

Я чувствую себя виноватой.

Я чувствую себя раздавленной.

Я чувствую себя… так, как будто меня раздробили.

«Я звонил тебе уже через месяц!»

Это же не может быть правдой. Просто не может… Да, папа?

Как только слезы высыхают, я наливаю себе воды и осушаю стакан залпом. На звонок решаюсь не сразу, боюсь услышать истину и уже никогда не собраться. Он не мог так со мной поступить. Зачем?

«Его огонь — его сила. А ты тушишь ее. И мою бы потушила».

Длинные гудки льют и льются из динамика, мне хочется бросить трубку, но…

— Да, Анечка.

— Папа, есть секунда?

Задумчивая тишина повисает между нами.

— Конечно…

— Ты что, разговаривал с Назаром? Тогда. Когда я сходила с ума от того, что он не звонит.

Молчание отца становится осязаемым. Он не издает ни звука.