Книга Попробуй сбежать, страница 197 – Виктория Рогозина

— Да? — в голосе Давида мелькнуло напряжённое удовлетворение.

— Да, — кивнула Ария. — Реакции, просмотры, обсуждения. Люди не всегда могут объяснить почему, но они тянутся к таким артистам. В «МирМИ» это поняли очень быстро. Поэтому и приняли решение: трамплин будет.

— И тебя попросили? — уточнил он.

— Очень, — усмехнулась Морок. — А я и не сопротивлялась. Мне она интересна. И как вокалистка, и как человек… особенно теперь.

Давид взглянул на часы, коротко кивнул, поднимаясь.

— Значит, ещё увидимся, — сказал он ровно.

— Несомненно, — ответила Ария, провожая его взглядом.

Он уже открывал дверь гримёрки, когда она добавила ему в спину:

— И я всё ещё жду свой бампер.

Давид не обернулся. Он вышел в тёмный коридор, утонувший в полумраке закулисья, и пошёл быстрым, выверенным шагом, сворачивая туда, где не было ни охраны, ни артистов, ни людей Лирмана. Он знал этот лабиринт слишком хорошо — служебные проходы, технические лестницы, узкие коридоры без камер.

Сейчас ему было важно одно. Не пересечься. Пока — не пересечься. Скоро. Всё слишком близко, чтобы торопиться.

Давид стоял в полутени вип-ложи, опершись ладонями о холодное стекло ограждения, и смотрел вниз — туда, где сцена жила своим отдельным дыханием.

Сомнений не было. Это была она. Пусть в афишах значилось другое имя — «Феникс», пусть волосы теперь были ещё темнее, почти чернильными, а образ выстроен иначе — дерзко, вызывающе, с хищной эстетикой сцены, — он узнал её мгновенно. По посадке плеч. По тому, как она держала микрофон. По этому чуть запрокинутому подбородку, будто она не просила внимания, а брала его по праву.

Тёмные волосы стекали по спине плотной волной, ловя розово-фиолетовый свет софитов. Кожаный корсет обтягивал фигуру, подчёркивая силу, а не хрупкость, короткая юбка двигалась в такт музыке, будто была продолжением ритма. Перчатки, ремни, металл, блеск — она выглядела как сцена, собравшая себя в человеческий облик. И голос. Он ударил сразу, без разгона — плотный, глубокий, живой.

Так стоит ли плакать о мелких неудачах,

если вселенная даже не моргнёт?

Я пробовала быть чьей-то задачей,

но каждый решал меня наоборот…

Зал принял её с первой строки. Не из вежливости, а жадно. Люди тянулись к сцене, подпевали, поднимали руки, будто давно ждали именно этих слов, именно этого голоса.

Давид сжал челюсть. Она не выглядела сломанной. Не выглядела жертвой.

Попробуй изменить себя —

и ты поймёшь без лишних слов:

шансы изменить других

ничтожней, чем вера в вечную любовь…

Она пела — и зал пел вместе с ней, будто это был не разогрев, а кульминация вечера. Фобос чуть наклонился вперёд, скользнув взглядом вниз, в танцевальную зону. Аглая была там — растворившись в толпе и атмосфере, улыбалась. Но почти сразу он перевёл взгляд обратно на сцену, прищурился и тихо, почти себе, отметил:

— Хороша…

Давид не ответил. Он смотрел только на неё. И пытался понять. Амнезия? Или бегство, выверенное, отчаянное, единственно возможное? Или же есть что-то ещё — глубже, сложнее, опаснее, чем он привык учитывать? Она подняла взгляд — не на випку, не в его сторону, просто вверх, в свет, — и в этот миг в груди Давида что-то тяжело, глухо сдвинулось. Феникс. Да. Имя было выбрано слишком точно.

Давид не отрывал от неё взгляда до последней ноты, и чем дольше смотрел, тем сильнее росло это неприятное, зудящее ощущение несостыковки. Да, зал мог принять скованность за волнение. Первый тур, новая сцена, чужая публика — логичное объяснение. Но он знал Ванессу слишком хорошо. Она двигалась точно, выверенно… и всё же иногда будто запаздывала на долю секунды. Как если бы тело помнило одно, а разум — другое. В одном из поворотов она едва заметно ограничила амплитуду, а потом — совсем не сценически — прикрыла бок ладонью. Не демонстративно. Почти рефлекторно.