Книга Развод: Я стала другой, страница 74 – Сур Шамс

Замолчали. В машине стало тесно от эмоций, воспоминаний, вопросов, на которые не было ответов.

* * *

Через пару дней наконец начало доходить, насколько всё серьёзно. Казалось бы, уже не должно быть слёз, ведь они все выплаканы. Уже не должно быть обиды, ведь столько разговоров, столько попыток объяснить, понять, простить. Но внутри всё равно была пустота.

Михаил… Да, он совершал ошибки. Большие, глупые, непоправимые. Но он не сбежал, не попытался выкрутиться или сделать вид, будто ничего не было. Он старался. Начал развод, не прятал больше взгляд, не уходил от сложных разговоров. В каждом его слове, в каждом движении читалось одно: «Я виноват, но я борюсь».

А я? Смогу ли снова быть рядом? Смогу ли смотреть ему в глаза и не видеть того прошлого, которое он так отчаянно пытается исправить?

Жизнь шла своим чередом. На первый взгляд всё было как обычно — завтрак, работа, дети, ужин. Смех за семейным столом, привычные мелочи. Но где-то под этой видимостью спокойствия скрывалось напряжение. Как натянутая струна — стоит задеть, и сорвётся, зазвенит в воздухе.

Каждый день был как квест на доверие. Сначала простые разговоры — про погоду, про покупки, про то, как прошёл день. Потом — что-то глубже. Вопросы, которые раньше было страшно задавать, слова, которые застревали в горле. Михаил держался. Отвечал честно, без попыток увильнуть. Иногда в его глазах читалось ожидание — будто ждал удара, обвинений, новой порции боли. Но я уже устала от боли. Хотелось верить, что всё можно исправить.

Дети чувствовали изменения. По-своему, но чувствовали. Катя всё чаще задерживалась на кухне, помогала с ужином, расспрашивала о всяких мелочах. Максим носился с фотоаппаратом, запечатлевая каждую мелкую деталь — как луч солнца падает на чашку чая, как кошка зевает, как Артём с гитарой сидит в углу, перебирая струны.

— Ты стал чаще играть, — как-то раз заметила я, наблюдая за младшим.

Артём чуть улыбнулся, продолжая перебирать струны.

— Просто… легче так. Когда не знаешь, как сказать, можно сыграть.

Музыка у него и правда изменилась. В ней появилось что-то глубокое, личное, будто он пытался вытащить наружу свои чувства, расставить их по нотам.

А я? Что делала я? Училась снова дышать.

День выдался обычный, даже приятный. Встретилась с подругой, немного поболтали, выпили кофе, посмеялись. Возвращалась домой в хорошем настроении, даже не подозревая, что через минуту вся привычная жизнь треснет по швам, как старая чашка, уронившаяся на пол.

Открыла дверь, привычный уютный запах дома, детский смех доносится из дальних комнат. Но что-то было не так. В гостиной слышались приглушённые голоса. Один — знакомый, родной, другой — чужой, женский, твёрдый, уверенный.

Зашла в комнату и застыла на пороге.

На диване сидел Михаил. Напротив него — молодая женщина с короткими светлыми волосами и цепким взглядом. Слишком уверенная в себе. Слишком собранная.

— Это Лиза, — Михаил поднял глаза и посмотрел на меня с каким-то странным выражением. — Она… моя дочь.

Воздух в комнате мгновенно стал вязким, тяжёлым. Сердце ухнуло вниз, в живот, а потом резко застучало в горле. Дочь? У Михаила? О чём он вообще говорит?

С трудом сглотнула и выдавила:

— Дочь? В смысле, дочь?

Михаил нервно провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. Он выглядел растерянным, даже испуганным.