Книга Ярл для чужеземки, страница 93 – Сур Шамс

Она обвела рукой вокруг, указывая на стены, на своды, на сам корабль.

— Этот ковчег больше не взлетит. Его время прошло. Но его сердце... — ее взгляд упал на кристалл под ней, —...все еще бьется. Оно может дать начало чему-то новому. Новому знанию. Новой эре. Или новой тьме.

Она помолчала, и в ее глазах стояла вся тяжесть ответственности за целую цивилизацию.

— Мы были детьми звезд, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала бесконечная тоска. — И мы верим, что наши дети... наши далекие потомки... однажды снова вернутся к ним. — Ее взгляд стал пристальным, почти гипнотическим, обращенным прямо к нам. — Берегите этот свет. Храните его. Не дайте тьме его поглотить.

Ее образ дрогнул, стал прозрачным.

— Выбор за вами... — прозвучали ее последние слова, и голограмма рассыпалась на мириады светящихся частиц и исчезла.

Свет в кристалле погас окончательно. В зале воцарилась настоящая, глубокая тишина. Даже ветер снаружи не доносился.

Я медленно перевела взгляд на Торвина. Он уже сидел, опираясь на локоть, его лицо было бледным, но сознание — ясным. Он смотрел на меня, а потом на огромный, теперь просто молчаливый черный кристалл. Мы не произнесли ни слова. Не нужно было.

Весь ужас, вся ярость, все бегство — все это привело нас сюда. К этому моменту. К этому выбору. Мы сидели на обломках погибшей цивилизации, у ее все еще бьющегося сердца. Мы держали в руках — буквально, в моей ладони, в виде праха, и метафорически, в виде этого монолита — наследие целого мира. Знание, способное возвысить или уничтожить все, что мы знали.

И теперь нам двоим, всего лишь ярлу-изгнаннику и девушке из другого мира, предстояло решить, что с этим делать.

* * *

Торвин молчал. Боль в ребрах и спине была острой и ясной, напоминая о том, что он жив. Но вся остальная боль — от предательства, от потери дома — вдруг отошла на второй план, смятая невероятием того, что только что открылось.

Он смотрел на огромный кристалл и видел уже не магический артефакт. Он видел двигатель. Сердце корабля. Он видел силу, что могла бы согреть все его поселение долгой зимой, дать свет, энергию, жизнь. И он видел оружие, что могло обратить в пепел все на свете.

Его взгляд перешел на Алису. На ее бледное, испуганное лицо, на ее пустую ладонь. Она заплатила за это открытие цену. Она потеряла часть себя, чтобы спасти его и остановить мага. И теперь она смотрела на него, и в ее глазах он читал тот же вопрос, что вертелся и в его голове: «Что теперь?»

Он был воином. Вождем. Он привык принимать решения, от которых зависели жизни. Но это... это было выше него. Выше любого человека.

Он медленно, с усилием, поднялся на ноги, шатаясь, подошел к ней и опустился рядом на одно колено. Он не смотрел на кристалл. Он смотрел только на нее.

— Ты слышала ее, — его голос был хриплым, но твердым. — Выбор за нами.

Он не предлагал решения. Он просто констатировал факт. Их двое. И этот груз они понесут вместе.

Путь обратно через Пустошь казался еще длиннее и безрадостнее. Мы шли уже не как беглецы, крадущиеся в неизвестность, а как... тюремщики и пленники. Маг, вернее, то, что от него осталось, беспомощно брел между нами, опираясь на посох, который Торвин срезал для него из корявого дерева. Его могущество испарилось, оставив после себя лишь дряхлое, немощное тело и пустой, безумный взгляд, устремленный куда-то внутрь себя. Он бормотал что-то несвязное на своем языке, и в его словах уже не было ни угроз, ни величия — лишь детский, старческий лепет. Оставить его в Пустоши значило обречь на мучительную смерть. Вести с собой — быть может, на суд. Или на вечное заточение. Это была наша ответственность.