Книга Ярл для чужеземки, страница 34 – Сур Шамс

* * *

Шипение было оглушительным и отвратительным. Резкий, сладковато-горький запах паленого мяса ударил в нос, заставляя сжаться желудок. Торвин, даже в беспамятстве, издал сдавленный, хриплый стон, его тело напряглось в дуге нечеловеческой боли, а затем обмякло, окончательно погрузившись в спасительную бездну бессознания. Тишина, наступившая после, была страшнее любых криков.

Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, кровавый момент. Пальцы, казалось, действовали сами по себе, движимые чистейшим адреналином и остатками профессиональной памяти, выхваченной из медицинских сериалов. Обугленные, почерневшие края раны нужно было убрать. Взяла нож уже холодной стороной лезвия и начала соскабливать их, стараясь не смотреть на то, что делает, а только чувствовать. Потом — самый ужасный момент — надавила на воспаленную плоть вокруг раны, выдавливая густой, зеленоватый гной, который сочился отовсюду. Его было так много, что казалось, он не закончится никогда.

Плеснула на рану крепкого алкоголя, зная, что это дикая боль, но иного выбора не было. Он должен был выжечь всю заразу. Торвин даже не шевельнулся. Потом — чистые тряпки, тугая, давящая повязка, чтобы остановить кровь и защитить от грязи. Все действия заняли не больше десяти минут, но когда она закончила, руки дрожали так, что она едва могла разжать пальцы, чтобы отпустить нож. Она отшатнулась и прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. В ушах стоял звон, перед глазами плясали черные точки. Она не просто устала — она была опустошена до самого дна, будто кто-то вычерпал из нее всю жизнь, всю волю, оставив лишь пустую, дрожащую оболочку.

Но дело было сделано. Теперь оставалось только ждать. И молиться.

* * *

Аса молча наблюдала за всем происходящим, ее лицо было каменным, но глаза выдавали смесь ужаса и зарождающейся надежды. Когда все было кончено, она молча подала Алисе чашу с водой и влажную тряпку, чтобы та могла смыть с рук кровь и сажу. Потом указала на низкую скамью у постели Торвина.

И началась ночь. Самая длинная ночь в ее жизни. Она сидела на той скамье, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию, к каждому хрипу. Каждый час она проверяла повязку — не просочилась ли кровь, не слишком ли туго? Меняла компрессы, смоченные в прохладной воде, на его пылающий лоб. Его тело то леденело от озноба, то пылало в огне лихорадки. Она сидела и держала его руку в своих, не зная, помогает ли это ему, но чувствуя, что должна делать хоть что-то.

Постепенно, под утро, самое страшное начало отступать. Его дыхание, до этого хриплое и прерывистое, стало глубже, ровнее. Страшный, лихорадочный румянец на щеках стал спадать, уступая место обычной, хоть и мертвенной бледности. Жар отступал, капитулируя перед ее отчаянным вмешательством.

И тогда он зашевелился. Не резко, а медленно, с тихим стоном. Его веки дрогнули и медленно приподнялись. Глаза были мутными от недавнего бреда, но в них уже не было того дикого, неосознанного ужаса. Они были ясными. Уставшими до глубины души, но ясными.

Его взгляд медленно скользнул по темному помещению, пока не нашел ее. Она сидела рядом, вся перемазанная сажей и запекшейся кровью, с темными кругами под глазами и спутанными волосами. Она была похожа на призрак, на выходца с того света.