Книга Пути волхвов, страница 225 – Анастасия Андрианова

Я положил Огарька на бок, снял с него рубашку и разорвал на длинные лоскуты. Сдавил ладонями его грудь, выгоняя воздух, и резко выдернул нож. Огарёк и так уже был без сознания, и сейчас в себя не пришёл. Тут же я зажал рану лоскутом ткани, а дождавшись Смарагделя, щедро плеснул хвойной крепчайшей браги и наложил крепкую повязку. На ткани выступила кровь, и я молча наблюдал, как она расцветает багровым пятном, но никого не молил помочь, не просил прочесть заговор.

— Он бы так или иначе забрал Видогоста. – Смарагдель коснулся моего плеча и задержал руку. – Не кори себя.

Я поднял глаза на лесового.

— О ком ты?

— О Дорожнике, о ком ещё. Не хотел говорить тебе, но раз такое… у нас с ним был уговор. А у него – с твоим князем. Страстогор тогда только-только искал сокола нового. Да не абы какого, а лучшего, чтобы во всех Княжествах один такой был. Тогда он придумал: просить Господина Дорог, чтобы привёл ему подменыша. Наполовину человека, наполовину лешачонка, такого, чтобы каждый нечистец ему свою ворожбу показывал, на тропы тайные пускал, чтобы и быстрый был, и ушлый, и с крепкой лесной кровью. Такие рождаются редко, реже даже, чем ты думал. Это раньше люди и нечистецы чаще вступали в связи, да и то порицались такие союзы, сам знаешь. Просто так не найдёшь ребёнка-подменыша, вот он и пришёл к Дорожнику. И тот нашёл. Привёл ему тебя. Только знаешь ведь, Господин Дорог за всё просит цену. Он сказал тогда Страстогору: «Сколько убыло, столько прибудет». И Страстогор решил, будто лесовые захотят взять то, что он у нас забрал. Будто сын его нам понадобится. Дальше ты сам знаешь, помнишь ведь, как князь ненавидел нечистецей, как боялся всего, что с лесовыми связано, даже водицы лесной не хотел видеть в своём тереме. Единственным, что терпел, был ты, его вымоленный сокол, гордость всего Холмолесского. Но Дорожник его перехитрил. Сам долг забрал, не лесовые. Свил путь Видогосту такой, что тот сам умер. Княжича себе выбрал, в свиту жены своей. Так и вышло: сколько прибыло, столько убыло.

Я сглотнул. В горле стало горячо и сухо.

— Чей же я? Твой?

В тот момент мне жгуче хотелось, чтобы Смарагдель подтвердил, чтобы оказалось, что он, Великолесский лесовой, мой давний друг – мой отец, тот, кого у меня не было никогда, а с другой стороны, я хотел подольше остаться в том неведении, в котором жил до сего дня. Смарагдель склонил голову.

— Мой, Кречет, мой.

Он неуклюже погладил меня по голове, подражая, должно быть, людям, и когти его путались в моих волосах, а всё равно этот жест был мне приятен. Я встал и обнял лесового: крепко, так, как сыновья обнимают отцов, а братья – братьев.

— Не говори ничего. Не умеете вы, нечистецы, произносить людские душевные речи.

— Согласен.

Смарагдель тоже обнял меня, не так сильно, как мог бы, бережно даже. С неба гуще засыпал снег: не первый, не тот, что растает, коснувшись земли, а настоящий, зимний.

— Белок твоих так и не забрал у Перливы, – вспомнил я некстати. – Что ж, до весны теперь потерпишь? Не стану прерывать его сон.

— Потерплю, вопросов нет. А всё-таки принесу водицы для паренька твоего, – скрипнул Смарагдель, отстраняясь от меня. – Вижу, тревожишься за него.

Я отмахнулся.

— Тревожусь, да только решил, что не стану ни о чём просить. Если суждено выжить – выживет. Если нет – похороню как положено. Неси лучше больше браги. И придумай, как от холода его защитить.