Книга Пути волхвов, страница 181 – Анастасия Андрианова

Не заболей Видогост, Игнеда осталась бы в Горвене, не попросилась бы со мной, и оставался бы я при крыльях и чести соколиной.

Руки мои до сих пор болели, хоть и наросла на ранах красная молодая кожа, бугристая и поблёскивающая. Без рисунков руки смотрелись лысыми, как поле, с которого убрали урожай. В груди у меня голодно засаднило, и злость постепенно начала остывать, превращаясь в ясное, холодное и жестокое желание расквитаться.

— Огарёк! – сипло крикнул я. Ни мальчишки, ни зверья в комнате не было, и немедленно в мою голову прокралось сомнение: а не бросили ли меня? Ну уж нет, если Огарёк с медведем могли удрать, то Рудо точно меня не оставил бы.

Когда я встал, голова предательски закружилась, но, стиснув зубы, я превозмог минутную слабость, нашёл на столе кувшин с остатками воды и жадно, в два глотка, выпил. Лицо чесалось: мне нужно было в мыльню – вымыться и бороду укоротить. Я осмотрел себя: раны ещё слегка болели, но повязки выглядели чистыми и свежими, а я и не помнил, чтобы кто-то их менял. Я отряхнулся, как пёс, оделся и вышел.

В трактирном зале было пусто, только перекатывались сухие листья по давно не мытому полу. Зато в закутке у печи дородная девка месила тесто, а рядом – вот уж позор! – Огарёк катал скалкой по пряничным доскам. Рудо с Шаньгой пристроились у тёплой печи, и медвежонок прятал морду в пёсьем мехе, будто признал в нём мамку-медведицу.

Я обмер, глядя на эту картину. Пол и столы были присыпаны мукой, сладко пахло мёдом и повидлом, девка напевала себе под нос что-то знакомое, перевирая мотив, и только прислушавшись, я узнал песню про пестропёрую курочку. И Огарёк, и девка, и пёс с медведем, и даже пряничные доски выглядели так непривычно-спокойно, так обыденно, что мой разум сперва взбунтовался, попытался отыскать подвохи и скрытые опасности. Я хотел положить руку на кинжал, но вспомнил, что не надел пояс, когда выходил, и за миг успел проклясть себя за неосмотрительность. Рывком я схватил тонкий ножик со стола, и тут же меня заметили. Первым Рудо, конечно. Вскочил, чуть не перевернул стол, стал ласкаться, в лицо мне тыкаться.

— Кречет! – воскликнул Огарёк. Лицо его просияло. – Неужели встал?!

А вот девка завизжала, увидев обросшего немытого мужика с ножом, отшвырнула тесто и отпрянула в угол, загремела посуда, потревоженная её задом. Мне сразу стало стыдно.

— Чего, в стряпухи подался? – рыкнул я на Огарька. – Ну-ка пойдём.

— Извини, – бросил он перепуганной девке и с готовностью захромал ко мне. Я развернулся и, не дожидаясь его, пошёл обратно в комнату.

— Я думал, ты так и помрёшь, упившись, – не без злорадства сообщил Огарёк. – А ты вскочил. Чего удумал?

— Садись. – Я указал на скамью, сам сел на кровать. Рудо занял собой почти всю комнатушку и вилял пушистым хвостом, будто хотел пыль отовсюду смахнуть. – Девка что, понравилась, что ли? Раз за пряники взялся.

Огарёк дёрнул плечом.

— Да нет. Скучно просто, а тут дело нашлось. Ты вповалку лежал, Кречет. Пил да ныл. Чего мне, с тобой спиваться надо было?

Я хмуро кинул в него ножом – не так, чтобы ранить, а чтобы поймал и девке вернул.

— Пенного принеси, голова гудит. И в мыльню потом отведи. Пряники свои забудь – вечером дальше пойдём.

* * *

Огарёк был недоволен, но не спорил. Кряхтел, фыркал, кривил рот, но молчал. Пенного и правда притащил, в мыльню проводил и вещи наши немногие собрал, но лишнего не болтал и постоянно поглядывал на меня с озабоченностью – наверное, ему было интересно, как я, только отошедший от пьянства, с не до конца зажившими ранами, собираюсь куда-то идти и кого-то убивать.