Книга Вершины и пропасти, страница 166 – Софья Ролдугина

Иаллам, впрочем, не жаловался и зубоскалил в ответ, хоть и побелел, как полотно, даже веснушки все выступили ярче; Фогарте он издали махнул рукой – и тут же обернулся к кому-то, откликаясь на поддёвку.

…наместник Биргир оказался полукровкой-южанином: смуглым, с раскосыми карими глазами, кругловатым лицом и аккуратной бородкой клинышком. Облачённый в серые и алые одежды, он держался спокойно, с достоинством, словно не в плен попал, а явился перемолвиться словом-другим с младшим приятелем, неразумным и капризным – и потому не терялся даже рядом со своими командирами, как на подбор плечистыми и рослыми. И буйными; особенно выделялся среди них один – настоящий великан, немногим ниже Кальва, со светлой лохматой головой и бледно-серыми, почти прозрачными глазами. Он непрестанно сквернословил, а завидев Мирру, на миг замолк… чтоб вновь разразиться бранью:

— Ублюдок пожаловал! – Он привстал, дёргая за спиной руками, точно хотел разорвать связывающую их верёвку. – Шлюхин сын и сам-то знатная шлюха, и в дружину набрал себе таких же шлюх! Всех, поди, перепробовал, ублю…

Договорить он не успел.

Мирра, не особенно меняясь в лице, обнажил морт-меч, коротко замахнулся… На лбу, на переносице, на щеке у здоровяка проступила багряная капель, тонкая-тонкая, как нить – а потом часть головы просто съехала в сторону, срезанная ровно-ровно. Массивное туловище покачнулось – и рухнуло наземь.

— Говорить можно только когда я спрашиваю, – тихо произнёс Мирра и сощурился. – Или кто-то хочет возразить?

Один из командиров Биргира, который приподнялся как раз, поспешно сел обратно и сгорбился, явно пытаясь казаться меньше, а Эсхейд цокнула языком осуждающе, но к кому это осуждение относилось, было неясно. Фогарта посмотрела на распростёртое в грязи тело, ожидая, когда её замутит; впрочем, не дождалась, словно весь ужас и отвращение остались там, у обвалившихся скал… Зато появилась неожиданная мысль, такая удивительная, что она даже озвучила её вслух:

— Так вот отчего тебя считают свирепым и боятся!

Мирра с недоумением обернулся:

— Что?

— Я о твоём скверном нраве, – ответила Фог, одновременно радуясь и тому, что ей не стало в этот раз дурно, и тому, что она поняла кое-что новое. – Мне всегда казалось странным, что о добром человеке так говорят… Но теперь ясно: ты хоть и добрый, но безжалостный.

Мирру это, кажется, настолько поразило, что он даже позабыл состроить сердитое лицо, как обыкновенно:

— Я-то добрый?

— Ну да, – уверенно кивнула Фог. Вспомнила раненую всадницу под наместничьим плащом у Кимень-горы, некрасивого трубача с красивыми песнями и шутливые перебранки с дружиной – и добавила уверенно: – Заботливый, внимательный, справедливый и чуткий. И ничего, что безжалостный, это хорошо даже! В человеке ведь, как и в морт, главное – стремление: какое стремление вложено, такой результат и выйдет, а ты… ты хорошего желаешь.

Биргир, стоявший на коленях, беззвучно рассмеялся – и продолжал смеяться, пока не схлопотал пинок под рёбра и не закашлялся. А Эсхейд качнула головой, улыбнувшись:

— Вот и я тебе о том же твержу, котёныш… наместник юга, – поправилась она.

Мирра глянул на неё свирепо, потом на Фог, но никого не устрашил – и тогда снова изобразил безразличие и повернулся к Биргиру, едва-едва отдышавшемуся: