Книга Бес лести предан, страница 187 – Элиот Лилит

— Возвращайся скорее. Без тебя тут будет совсем тревожно.

Алексей неловко похлопал его по спине. Роящиеся перед глазами разноцветные пятна здорово портили момент.

Александр отступил, снова улыбнулся, но как-то грустно. И, не дожидаясь, пока Алексей заберется в карету, зашагал прочь.

Когда карета остановилась в последний раз, день подходил к концу. Разбуженный окриком кучера, Алексей разлепил глаза. После стольких бессонных ночей он, кажется, и целую неделю мог бы проспать в трясущемся коробе.

Алексей кое-как выкарабкался наружу и замер, щурясь от солнца. Приметил рядом небольшой холм и, разминая скрипящие суставы, взобрался на него. Шумно выдохнул. Огляделся, знакомясь со своей новой вотчиной.

Усадьба старенькая, но светлая. Нужно перестраивать, этим он еще займется. И деревнями в округе – у него ведь теперь две тысячи душ, за которые он в ответе. Пока что крестьянские поселения представляли собой жалкое зрелище: сплошь кривые домишки, покосившиеся ворота, заросшие бурьяном дворы и никакущие дороги. Все здесь придется доводить до ума.

Придется? Нет, плохое слово. В груди уже горело жадное нетерпение – бросить себя в работу и все, все исправить, выровнять и устроить как следует. Он проложит приличные дороги, перестроит дома, придумает и установит везде и для всего правильный порядок, весь уклад переменит! Возведет новую усадьбу, разобьет сад, может, построит новую церковь или башню вон на том холме, чтобы всю округу обозревать. И откроет школу для крестьянских детей, и соорудит небольшой госпиталь, и…

На западе зажигался персиковый закат, теплый и радостный. Сегодня он не был сигналом к выступлению в ночной патруль, не знаменовал начало бессонной ночи за бумагами. На столе не ждала кипа нерассмотренных прошений – его вообще еще ничего не ждало.

Меж редких пятен талого снега торчала молодая трава. Деревья покачивали тонкими веточками с проклевывающимися почками. В окнах усадьбы зажегся свет. Интересно, предупредили ли слуг о приезде хозяина?

Влажный весенний ветер встрепал ему волосы, и Алексею вдруг показалось, что он снова – пятилетний мальчишка, и все, что было, – длинный лихорадочный сон, от которого он, наконец, очнулся. Петербург с его мрачными улицами и мрачным будущим сделался далекой темной сказкой из пыльного сборника о нечисти. И даже сладкое забвение царского огня казалось холодным и резким рядом с этим нежным беззаботным закатом.

Алексей прикрыл рот рукой и чистой, незамазанной черным ладонью почувствовал улыбку. Он снова был дома.

По ярко-голубому небу пестро мазали сухие листья. За ними величественно плыли клочковатые облака. Скрип колес и цокот копыт по новой дороге Алексей услышал издали еще прежде, чем карета вывернула из-за красно-желтой рощи. Шторка была поднята – приникший к окну пассажир с интересом разглядывал проплывающие пейзажи.

Кучер натянул поводья, и лошади врылись копытами в землю. Карета остановилась, не доехав добрую сотню шагов. Дверца распахнулась, и из серого полумрака на свет вынырнул Александр. Ни капли не изменился: высокий, стройный, с мягко трепещущими на ветру золотыми кудрями и блуждающей улыбкой, он будто сошел с гравюры искусного художника или со страниц сказки про прекрасного царевича. Бодро зашагав по влажной дороге, Александр в считанные секунды оказался перед Алексеем и крепко стиснул его ладонь.