Книга Куклолов, страница 53 – Дарина Стрельченко

— Ты чего такой нервный? – захлопывая том, спросила Катя. – Стоишь, как аршин проглотил. Расслабься.

Я промолчал. Заметил, что замёрзли пальцы. Катя тоже ёжилась, нос у неё покраснел. Надеюсь, в зале теплее.

— На.

Она с благодарностью закуталась в мой пиджак и тут же вскрикнула, показывая пальцем:

— Кешка! Кеш! Кешка!

И замахала руками.

Я думал, на её крик обернётся всё фойе, но интеллигентные зрители удивительно солидарно проигнорировали окрик. Зато от дверей, наискосок через лес, к нам, прихрамывая, двинулся высокий рыжеватый парень.

— Иннокентий Коршанский, – представила Катя, когда парень оказался рядом. – Мой старый друг. Кеша, это Олег, мой сосед по общежитию.

Сосед, значит. Я оглядел подошедшего паренька, вполголоса заметил:

— Тёзка инженера?

Я был уверен: рыжему Кешке невдомёк, кто вообще такой инженер. Но он серьёзно кивнул, да ещё добавил:

— Потомок. По материнской линии.

Ишь ты. Впрочем, я бы сам об этом инженере Коршанском слыхом не слыхивал, если бы однажды не попалась на глаза его статья про исследования радиоактивности.

— Слушай, Кать, – не дожидаясь следующей моей реплики, сказал Иннокентий. – Чего я тебя звал-то… У нас солистка на следующей неделе уезжает на пару дней, там три спектакля – два вечерних и утренний. Можешь заменить? Песенка всего одна и совсем простая.

— Какой вопрос, – улыбнулась Катя; мне показалось, она разрумянилась. – Могу хоть сегодня остаться на репе…

Второй звонок.

— …тицию, – облегчённо договорила она. – Ух, испугалась. Резкие стали звонки. Раньше такая трель милая была…

— Новый директор. – Коршанский пожал плечами. – Ну, выручаешь! Зайди тогда после спектакля. Или, хочешь, пошли, отведу в ложу.

— Которая смежная со сценой? – выпалил я.

Иннокентий удивлённо кивнул. А чему удивляться? Конечно, я знаю эту ложку. Я там провёл полдетства, если не больше. Однажды отец здорово выпил с приезжими кукловодами сразу после представления, забыл про меня и ушёл домой. Если бы не мама, так бы до утра и не вспомнил. А я ждал-ждал его, ждал-ждал – и уснул в ложе, которая в ту пору служила кладовой. Хранили тряпки: занавески, скатерти, костюмы. Тогда я ещё не задыхался от смеси пудры и пыли и быстро уснул. Уже поздно вечером, почти ночью, явилась мама, со скандалом велела открыть театр, накричала на техничек, которые прошляпили ребёнка, и вытащила меня, полусонного, на свет. Отца она после того случая выставила; его не было дома неделю, а может, больше.

Та неделя помнилась мне одной из самых счастливых: никто не орал, никто не пил, никто не устраивал ссор на пустом месте. Как прекрасно было без отца смотреть телевизор! Он вечно перекрикивал, пытаясь угадать фразу, и спорил с героями передач, а мультики запрещал смотреть вообще – называл их ноотупизмом.

Я хихикнул. Катя и Коршанский недоумённо переглянулись. Из зала донёсся шорох, и контролёрша на входе начала подгонять народ.

— Скоро начнётся, – озабоченно сказал Иннокентий. – Идём?

Катя кивнула, и мы отправились в ту самую ложу, где я однажды так сладко вздремнул в детстве. Там мало что изменилось: те же груды тряпья, облезшие чешуйки краски на перилах у бортика.

Я запустил ладонь под парапет, поелозил и нащупал пальцами нацарапанное тысячу лет назад «ОлегГГ». Потом пальцы наткнулись на что-то каменное и холодное. Фу-у, жвачка. Это тоже я тогда её прилепил. Фу! Видимо, тут с тех пор не то что не ремонтировали, но даже не прибирались толком.