Книга Десять погребальных нот, страница 125 – Ирина Голунцова

Нет… это всё неправда, это не могло произойти с ним. Почему так внезапно? С чего? Где он просчитался? Нет, он не хотел умирать, нет-нет-нет, ни за что! А что будет с Хань И, если она узнает о его смерти? Она ведь не переживёт такого удара. А как же мать, которая останется совершенно одна? Похоронить мужа, а потом и сына – от одной только мысли, в каком кошмаре окажется его мать, Хань Цзишэ чуть не взвыл от бессилия.

Чуть. Не взвыл. Он не мог взвыть, не мог произнести ни звука. Единственное, что выдавало его полнейшее бессилие и уязвимость, – это слёзы, скатившиеся из уголков глаз. Заметив это, Нань Гуацзы заботливым жестом стёр следы его слабости, растянув губы в удовлетворённой улыбке.

— Тебе страшно, понимаю. Но не волнуйся, так надо. Ты не умрёшь в привычном понимании, я не позволю тебе умереть, это в моей власти. Ты просто станешь неотъемлемой частью этого мира, как и госпожа Хань. – Усмехнувшись, он с откровенным наслаждением заметил: – До сих пор веселюсь при мысли, как оплошало низвергнутое полубожество в своём стремлении избавиться от демоницы. Вместо того, чтобы украсть чужое имя и обрести покорного слугу, разделил с ней свою силу. Надо же быть таким невезучим.

Слова ускользали от Хань Цзишэ, но ему всё-таки удалось услышать полезную информацию. Только поэтому он не сошёл с ума от страха. Но если он не умрёт, что же с ним станет?

— Ты идеален для моего замысла, брат Хань. И более того – пришёлся мне по душе. Как только всё закончится, и ты изменишь взгляд на ситуацию, мы обязательно обменяемся восемью поклонами дружбы^[115], хах. Ведь этот достопочтенный вовсе не желает тебе зла. Так что расслабься и ни о чём не беспокойся, брат Хань. Я о тебе позабочусь.

Когда младенец делает свой первый вдох, раскрывая лёгкие, он кричит. С криком и болью приходит жизнь. Хань Цзишэ и не подумал бы, что это возможно, пока сам не осознал, что кричал и дёргался, словно пойманное в силки животное, чьё тело гудело так, будто дикие осы сделали гнездо из его плоти.

Кажется, кто-то разговаривал с ним, но он не понимал слов. Язык, на котором говорило тело Хань Цзишэ, – это боль, и он понимал лишь его, слышал и чувствовал только то, как колотилось сердце в груди, а лёгкие при первом вздохе будто наполнились кислотой. Он бился в агонии, словно рыба в сетях, не находя освобождения. Даже когда он перестал кричать, осознание реальности пришло не сразу, а продолжало накатывать лёгкими волнами.

Он сидел со связанными за столбом руками, не в состоянии упасть или подняться. Обнажённую грудь оплетали верёвки, не позволяющие ему завалиться. Пытаясь высвободиться, он брыкался и метался, словно испуганный зверь, и они натёрли кожу и оставили красные полосы.

— Дыши, вот так, – раздался совсем близко знакомый ласковый голос: – С днём нового рождения, брат Хань! – сказал Нань Гуацзы, выглядевший, как обычно, очаровательным.

Чувства и реакции настолько притупились, что Хань Цзишэ только и смог одарить его хмурым, ненавидящим взглядом. Он почувствовал неприязнь и злость к Нань Гуацзы прежде, чем вспомнил причину, по которой перестал думать о нём как о товарище.

Верно. Этот ублюдок убил его. Отравил. И наблюдал, как из-за парализующего яда Хань Цзишэ задыхался, не в силах отвратить свою смерть. Вспомнив, как его наполняли боль и страх, как они затекали в лёгкие и душили изнутри, Хань Цзишэ нервно сглотнул и закашлялся. Теперь он ощущал не только жжение на коже из-за верёвки, но и ноющую боль в костях, давление в мышцах и жгучую резь между шеей и плечом. Его что, покусали?