Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 202 – Джек Холбрук Вэнс

Судя по всему, в Соленой топи рогушкои чувствовали себя прекрасно, без малейшего труда пробираясь вперед по пояс в грязи. Добровольцы преследовали их, пока не почувствовали, что почва начинает уходить из-под ног, после чего неохотно повернули обратно. Летчикам же ничто не мешало расстреливать шлепающие по болотам цепочки темно-красных фигур, сияющих лысыми черепами. Черные трясины, гладкие бугры и косы ярко-белого песка, заросли коралловых деревьев и ветры, порывами налетавшие с просторов Синего и Пурпурного океанов, создавали восходящие и нисходящие потоки – невидимые фонтаны и колодцы воздуха. Дрожащий солнечный свет ослепительно брезжил в разрывах грозовых туч. Планеры стаями взмывали к тучам и стремительно скользили вниз – уже не преследователи, но беспощадные мстители.

Все глубже и глубже в Большую Соленую топь уходили рогушкои, гонимые безжалостными оводами-этажерками. Этцвейн счел необходимым предостеречь Финнерака:

— Что бы ни случилось, не залетайте на паласедрийскую территорию! Пасите стадо рогушкоев, сколько вам вздумается, взад и вперед по Соленой топи, но ни в коем случае не провоцируйте паласедрийцев!

Финнерак чуть растянул губы в жесткой усмешке:

— Где проходит граница? Посреди Большой топи? Покажите на карте, где кончается наша территория.

— Насколько мне известно, граница точно не установлена. Соленая топь – как море. Если планеры заметят на подлете к южным берегам, паласедрийцы обвинят нас в попытке вторжения.

— Болото есть болото, – обронил Финнерак. – Беспокойство паласедрийцев вполне объяснимо, но у меня оно почему-то не вызывает сочувствия.

— Так или иначе, – терпеливо заключил Этцвейн, – мои инструкции недвусмысленны: планеры не должны приближаться к Паласедре настолько, чтобы их можно было увидеть с берега.

Насупившись, Финнерак стоял перед Этцвейном, впервые ощутившим холодную волну неприкрытой ненависти «Черного Ветрового». Этцвейна охватил приступ непроизвольного физического отвращения. Финнерак умел ненавидеть, ненавидеть долго. Когда Этцвейн объяснился с ним в лагере № 3, Финнерак признался в ненависти к мальчишке, обрекшему его на заключение и рабский труд. Но разве справедливость не восстановлена, разве долг не уплачен? Этцвейн медленно, глубоко вздохнул. Люди таковы, каковы они есть, и с ними приходится иметь дело.

Финнерак произнес тихо и угрожающе:

— Гастель Этцвейн, вы все еще отдаете мне приказы?

— Таковы полномочия, возложенные на меня Пурпурной палатой. Чему вы служите – Шанту или удовлетворению своих страстей?

Финнерак молча смотрел на Этцвейна секунд десять, потом резко повернулся и ушел.

Посланник вернулся из поездки в Шемауэ, но утешительных известий не привез:

— Мне не удалось непосредственно связаться с летучими герцогами. Они гордятся своей недоступностью. Их намерения выяснить невозможно. Мне дали понять, что паласедрийская элита не снизойдет до переговоров с «рабами». Герцоги согласны иметь дело только с самим Аноме. Я возразил, сообщив, что Аноме больше не правит Шантом и что я – уполномоченный посол Пурпурной и Зеленой палат. Мои слова, по-видимому, не произвели впечатления.

Этцвейн решил частным образом посоветоваться с Ауном Шаррахом, снова занимавшим привычный кабинет в Дискриминатуре, выходивший окнами на площадь Корпорации.