Книга Хроники Дердейна. Трилогия, страница 139 – Джек Холбрук Вэнс

— Подозреваю, что Хиллен прячет самострел. Как себя вели охранники перед моим прибытием?

— Час тому назад они получили сообщение из лагеря и встали у входа с оружием наготове. Потом вы приехали. Хиллен приказал вывести меня наружу. Вот и все.

Этцвейн позвал:

— Хиллен! Прикажите охранникам выйти.

Хиллен что-то произнес через плечо. Вышли охранники – сначала толстяк, за ним долговязый тип с землистым лицом и обрезанными мочками ушей.

Этцвейн приблизился на несколько шагов:

— Все трое – повернитесь лицом к стене и поднимите руки над головой!

Хиллен неподвижно уставился на Этцвейна, будто тот обращался не к нему. Этцвейн прекрасно понимал, что надзиратель оценивает свои шансы – с любой точки зрения малоутешительные. Наконец Хиллен высокомерно бросил на землю добытый каким-то образом самострел, повернулся спиной и поднял руки вверх. Охранники сделали то же самое.

Этцвейн подошел еще на несколько шагов и сказал Финнераку:

— Обыщите всех троих и отберите найденное оружие, после чего освободите заключенных.

Финнерак подчинился. Время шло. Тишина нарушалась только стрекотом насекомых и редкими приглушенными звуками, доносившимися из бетонного здания. Вышли бледные, костлявые арестанты, с любопытством старавшиеся разглядеть Этцвейна ослепленными слезящимися глазами.

— Подберите самострел, – сказал Этцвейн Финнераку, – заведите Хиллена и охранников в камеры, заприте их.

С издевательским спокойствием Финнерак пригласил тюремщиков внутрь – несомненно, подражая привычной жестикуляции самих тюремщиков. Хиллен, оценивший иронию ситуации, мрачно усмехнулся и скрылся в зияющем проеме бетонной коробки.

«Каковы бы ни были его недостатки, – подумал Этцвейн, – Хиллен встречает удары судьбы, не теряя достоинства. Сегодня, с его точки зрения, судьба сыграла с ним злую шутку».

Этцвейн посоветовался с Финнераком и двумя другими бывшими узниками, после чего зашел в вонючий каземат. Грязь в камерах вызвала у него приступ тошноты. Хиллен и его подручные уныло сидели на полу, сгорбившись и обхватив колени руками.

Этцвейн обратился к главному надзирателю:

— Перед прибытием в лагерь № 3 у меня не было никаких враждебных намерений, но сначала вы попытались меня обмануть, а потом покусились на мою жизнь. Невозможно сомневаться в том, что вы получили соответствующие указания. Кто дал эти указания?

Хиллен отвечал неподвижно-свинцовым взглядом.

— Вы сделали незавидный выбор, – пожал плечами Этцвейн, отвернулся и собрался уходить.

Толстый охранник, обливавшийся потом, жалобно спросил:

— Что с нами будет?

Этцвейн дал беспристрастный ответ:

— Финнерак, Хайме и Мермиэнте не рекомендуют вас освобождать. Каждый из них считает, что милосердие в данном случае было бы серьезной ошибкой – а кому лучше знать, чем людям, наблюдавшим ваше поведение в течение длительного времени? Хайме и Мермиэнте согласились стать вашими тюремщиками. С дальнейшими вопросами и претензиями обращайтесь к ним.

— Они нас убьют. Аноме хочет нашей смерти? Где справедливость?

— Я не знаю, где справедливость, – отвечал Этцвейн. – Ее точное местонахождение установить еще не удалось. Не сомневаюсь, однако, что освобожденные обойдутся с вами не лучше и не хуже, чем вы обращались с ними.

Финнерак и Этцвейн вернулись к дилижансу. Этцвейну было не по себе – он то и дело оборачивался. Где, в самом деле, была справедливость? Поступил ли он мудро и решительно? Или выбрал путь наименьшего сопротивления? Могло ли самое мудрое решение быть самым простым? Существовал ли какой-то неизвестный, но бесспорный вариант? Этцвейн не знал – и теперь не узнает никогда.