Книга Славгород, страница 124 – Софа Вернер

— Ильяны здесь нет, и это даже хорошо. – Голос Альберта убаюкивающе спокоен. Гриша тянется рукой к своему стянутому и перебинтованному чем-то бедру, нащупывает только липкую лужу крови на матрасе под собой и голую кожу под изодранными брюками. – Не знаю, что случилось, но вас притащили сюда дежурные оперативники с ранением, и оставили…

— Умирать. – Гриша огрызается. Необычайно зла для той, кто только недавно принимал смерть с благодушным согласием. – Мразь, выстрелил! В меня!

Она делает такой рывок, что Альберт сам подскакивает с пола – чтобы подхватить ее, когда она оступится на больной ноге и рухнет мешком, переоценив свои старания. Но Рыкова только рычит и прислоняется спиной к холодной стенке, чтобы прийти в себя. Боли она почти не чувствует, потому что давно научилась от нее абстрагироваться. Если бы при каждом ранении Гриша лежала ничком и рыдала, то возвращаться на службу спустя неделю после проделанной дырки не смогла бы.

— Надо же… – Она хмыкает, прижимая руку к повязке. – Пожалели. Притащили к доктору.

— А доктор оказался психиатром. – Альберт нервно хихикает, роняя голову на руки. Он снова осел на пол, подложив себе подушку с верхних нар. Минутку помолчав и послушав тяжкое, но ровное дыхание своей пациентки, Харитонов осмеливается взяться за анамнез – посттравматическое расстройство лучше проработать, не откладывая. – Расскажете, за что вас сюда посадили?

— За предательство Славгорода, наверное.

Гриша невесело улыбается, и Альберт узнает в ее вздохе отчаявшуюся душу. Ей так хорошо знакома система правосудия, что здесь, сидя внутри нее, по другую сторону решетки, она уже знает, что ее ждет. О правде молчит, ведь последний месяц лишь подкрепляет веру в то, что смерть пугающе чужда всем. Крепко сжав зубы, она слегка давит пальцем на пулевое отверстие под ненадежной повязкой, лишь бы удостовериться, что еще чувствует боль. Значит – жива.

— Это как… измена родине? – сконфуженно переспрашивает Альберт, ковыряя свои ногти от засохшей крови.

— Хуже, Альберт Германович. – Она печально шмыгает носом, на ослабленный организм влияет сырость и холод камеры. – Я же клялась не просто исполнять гибридские законы, а блюсти их. Бороться со злом, поняли?

— Понял. – Он активно и согласно кивает, хотя шея и плечи болят от недельного сна в безумно неудобных позах. Тюремные лавки совсем не рассчитаны на его двухметровый рост. Однако Альберт искренне рад – рад разговору, рад слышать хриплый измученный голос, рад разделять нары с такой достойнейшей женщиной. – А что вы сделали со злом, если не побороли?

— Защитила ее.

Последнее, что Гриша помнит – удар входной подъездной двери и хлопок выстрела. Урывками: ослепившая острая боль и свои руки, вцепившиеся в шаткие перила до онемения. Пистолет она роняет. Мельком: Петя рвется помочь ей, капитан его держит. Все перепуганные и бледные. Агентесса нервно гладит по плечу, пока они едут в отделение, и просит не умирать. Она обещает, что все будет хорошо, и даже истерически повышает голос, когда «хорошо» не получается. «Это нападение на должностное лицо при исполнении!» – не унимается в доказательствах ее коллега, явно старший по званию и – что побеждает в любом споре с женщиной – явно мужчина. «Это глупое недоразумение», – цокает она языком. И правда, очень глупое. Опять говорит: «Держись, почти приехали, я вызову скорую», – и так воодушевленно звучат ее обещания, что Гриша верит.