Книга Славгород, страница 111 – Софа Вернер

— Ой, завали пасть. – Зильберман толкает ее в плечи, оттесняя от себя подальше, чтобы проковылять мимо, к спуску с крыши на чердак, а потом – вниз, до самой свободы от славгородского режима. – Хреновая благодарность у тебя…

— Стой! – Осознав, что перегибает палку, Гриша бросается вперед и преграждает уставшей спутнице дорогу. – Послушай, пожалуйста.

Ее старое по меркам закона тело с хорошей подвижностью подчиняется своей хозяйке. Страшно признаться, но от резкого прилива адреналина, и от страха за глупую кошку, и от погони Гриша ощущает себя живой и рабочей, вполне себе годной к продолжению службы. Непременно хочется присесть, отжаться, подтянуться – словом, похвастаться тем, как еще… пока что… хороша.

— Ты в опасности.

— Да что ты говоришь! – Ильяна цокает языком и кривит морду. – Я уж сама как-нибудь разберусь с последствиями. Ничего они мне не сделают.

— Отец тебе не поможет, – предупреждает Рыкова, продолжая настырно удерживать Ильяну на крыше. Только когда та на секунду замолкает, она позволяет себе шагнуть вперед и взять ее за плечи, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Они быстро выведают, кто ты. Кто-то расколется – методы есть. Уже к вечеру у них будет твое имя. Продолжать можешь и на звонках, не нужно по городу бегать. Нужно переждать ночь, последить за ними.

— Ну и зачем тебе помогать мне? Ты меня ненавидишь, – презрительно щурится Илля. – Я использую твою личность сугубо в своих целях. Ты всего лишь символ моей револ…

— Тихо! – Гриша разом преодолевает расстояние между ними и крепко зажимает рот балии рукой. – Не смей говорить это слово.

Она прижимает шершавые пальцы к раскрасневшейся от ветра коже, забитой бетонной пылью и пахнущей краской, и не дает губам разомкнуться, не дает себя укусить. Ильяна горячо сопит в ладонь и сдавленно клокочет гортанью: звук злой и глухой, но будоражит до костей. Гриша ощетинилась бы спиной, будь у нее на спине настоящая собачья шерсть, но терпит эту ярость, принимая на свой счет как заслуженную.

Наконец она убирает руку и делает шаг в сторону, чтобы Ильяна могла пройти к лестнице и спуститься. Идет одна – отвергшая помощь и возомнившая себя Лениным. Она облизывает губы и сплевывает на крышу кровь от прикушенной щеки, принимая Гришино отступление. Скидывает ногу вниз, крепко держится трясущимися руками за шаткую пожарную лестницу и проползает осторожно пару пролетов, прежде чем поднять голову и рявкнуть:

— Че стоишь? Пошли. А то кто тебя знает…

Не бросать же эту самоубийцу на обрыве одну, Лев упаси. Гриша ей улыбается.

— Ты-то точно не знаешь. – Гриша цокает языком и устало разминает спину, готовясь продолжать борьбу за то, чего еще сама не поняла.

— Я и не успею узнать, ничего, кроме твой исполнительности и упертости, – язвительно огрызается Илля эхом из глубины чердака и явно пинает на своем пути что-то тяжелое. Гришино сердце неожиданно колет.

«Точно ли я служебная?» Таскается точь-в-точь как хранительница за этой кошкой, даже не спрашивая причин. «Нет, ерунда». – Она одергивает себя, стряхивая степную пыль с рукавов. Хранители – для охраны, защиты, выкармливания и оберегания – это про сиделок для сирот и мэровских прихвостней, и уж точно не про нее.

Задавать вопросы себе, решать будущую судьбу сейчас – глупо, ведь Гриша, по общему признанию, уже прожила свою жизнь. Ее нога соскальзывает с некрепкой перекладины, и руки инстинктивно цепляются за вертикальные основания, прижимая тело крепче к дребезжащей конструкции.