Книга Год Горгиппии, страница 40 – Софа Вернер

— Ты устал? – спрашиваю его, не зная, чем ещё себя занять.

— Молчи.

— Значит, точно устал, – невинно улыбаюсь. Никто не способен устоять перед моей улыбкой. Он льёт ещё, щедро, и явно переусердствует, совершенно не думая о «светлом завтра», ради которого мы едим одну и ту же бобовую кашу три раза от восхода до исхода. – Ты ночами опять работаешь?

— Ты опять берёшь на себя больше, чем вытянешь? – Он обвиняет.

— Ты опять целыми днями под солнцем, зная, что твоя кожа не выдержит этого? – Я защищаюсь.

— Ты опять подвергаешь учеников опасностям, которых можно избежать? – Он наседает.

— Ты опять стёр руки в кровь о свои мозаики? – Я пререкаюсь.

— Ты опять стёр руки в кровь о свои спортивные снаряды? – Он злится, и я решаю отступить. Мне боязно потерять нашу дружбу, так нежданно возродившуюся перед Играми, то ли оттого, что мы оба волнуемся, то ли потому, что дружить ему больше не с кем. Я следую наставлениям Найи и стараюсь научиться быть хорошим учителем у очевидного лучшего.

Лазарь побеждает в этой битве взаимных претензий, а я признаю своё поражение, опуская голову. Спутанные волосы закрывают меня от Лазаря короткой завесой.

— Игры и меня вынуждают работать на износ. Чего же ты не советовал мне отдохнуть, когда всё решалось и когда Атхенайя заражала нас мыслью, что такое подношение, как большое соревнование, будет оценено Богами? – Лазарь звучит на удивление спокойно, хотя слова подбирает колкие. Я на эту колкость реагирую тихо и безынициативно:

— Лично я был в унынии, и ты это знаешь.

Я давно в унынии, примерно с прошлых Игр, потому что они были для меня последними, а восстановиться атлету после такой потери, какая случилась со мной, попросту невозможно. Спорт требует полноценных и красивых людей, потому что люди хотят любоваться, а не жалеть или испытывать раздражение.

— Каждый из нас справляется с унынием по-своему, – убеждённо говорит Лазарь, и я понимаю, что мы сами обещались служить искусствам, но наша жизнь катится под откос не только из-за Института. Но вслух мы о таком не говорим.

Колхидцы избегают обсуждения тех или иных проблем и держат недовольство при себе. Синды же (а я синд) в большинстве своём прямолинейны.

— Выговорился, надеюсь? – осведомляюсь я аккуратно, но чувствую себя так, словно в жару распаляю костёр, рискуя сжечь последнюю виноградную лозу. Понимаю, что хочу вина, но жизнь атлета такие слабости исключает.

— Да, – он сильно затягивает мне повязку на руке, и я задерживаю дыхание, стараясь отогнать воспоминание, как лекари делали то же самое с ногой, затягивая жгут, когда намеревались… Трясу головой, выгоняя из неё навязчивые картины прошлого.

Лазарь переживает, стоит ему увидеть любую царапину. Мои шрамы ему неприятны – должно быть, напоминают собственные, скрытые двумя слоями хитона. На Колхиде раны, стремясь их обеззаразить, прижигают железными прутьями – таким образом, мужчиной ты становишься уже в шесть оборотов. Или, может, я целиком ему противен – оттого он так хмурится.

Мы с Лазарем не были настоящими друзьями, когда учились плечом к плечу, и начали общаться уже учителями, когда мне пришлось заново искать своё предназначение в Институте. Найтись было тяжело, потому что факультет искусств со дня основания Института был перемешан, но одновременно разделён прочными ширмами. Атлеты – я и мои товарищи-задиры, скульпторы и художники – Лазарь и прочие тихони с задних скамей, полисостроители – Атхенайя и её могучие братья-дедаловцы, и музыканты – люди, которых мы и вовсе только слышали и почти не видели.