Книга Год Горгиппии, страница 102 – Софа Вернер

Писарь вновь привлекает моё внимание.

— Хочешь ли ты сама встречи с Ним?

— Мечтаю, – я стараюсь звучать уверенно, но самолюбие внутри иссякло. – И жажду, ведь только Его волей я стану чемпионкой, верно? Это подтвердит мой Путеводный.

Ираид, вопреки моим ожиданиям, на людях радуется тому, что я его ученица. Он ловко тянет меня к себе, обнимает за плечи и позволяет уже знакомым мне студентам с факультета искусств зарисовать наши образы для достоверного пересказа.

— Эта атлетка сделает меня величайшим учителем Союза – о чём ещё я могу мечтать?

Ираид ослепительно улыбается, и я долго смотрю в его выбеленные зубы, неестественно сияющие между коричневых губ, усыпанных пятнышками темнее его цвета кожи. Как натянуты его мышцы, как напряжены рука и бок – он почти дрожит.

— Что у тебя болит? – я неосознанно обнимаю его сама и крепче придерживаю рукой, пока он сдавленно выдыхает. Приподнимаюсь на цыпочки и даю ему необходимую опору – понимая, что ему больше не у кого её попросить. Он осторожно меня отпихивает, переносит вес на подмену прочно и то ли нервно, то ли со злостью расчёсывает свои волосы пальцами, продолжая улыбаться – но уже не мне.

Я сознаю, что больше не ощущаю его поддержки. До этой пустоты я словно не замечала ни его хлопков в ладоши, ни криков, ни страховки – а теперь и голос его переменился, и он сам утратил что-то важное для меня, нужное, за что я цеплялась.

Подвела ли я его? Не решаюсь спросить. Нервно сглатываю, стараюсь не думать больше о том, как делано он улыбался, в том числе мне.

— Будут ли наставления? – спрашиваю я с надеждой.

Ираид смягчается на секунду, я вновь тянусь к нему, как садовые сокровища, несмотря на опасность сгореть, тянутся через защитный купол к Солнцу – с надеждой получить ободрение. И он касается своей непривычно горячей ладонью (словно окунул её в песок в самый разгар дня) моего плеча.

— Ты зря не считаешь себя атлеткой.

— В каком это смысле?

— То, как ты вздохнула, когда я сказал «эта атлетка», – с недоверием… Ты это зря. Если допущена к соревнованиям – значит, атлетка. Недооценивать себя можно, но давай после Игр уже, когда лавры около лежанки оставишь и разгорячённые закостенелые конечности расслабишь. А пока…

Он тычет мне пальцем в золотую отражающую пластину-украшение на груди.

— Без огня не возвращайся, атлетка.

У меня есть всего пара мгновений, чтобы понять Ираида. Не именно его слова сейчас – а всего, в целом. Мы почти не знакомы, и я с горечью отмечаю это, когда не могу распознать причину боли в его глазах. Мне он кажется таким же Богом, каким иные союзники мнят себе Солнце или Землю. До Бога нельзя дотронуться, пока он не захочет, – и Ираид, несомненно, такой же. Вблизи он уже не так красив и стареет: тёмные пятнышки расползлись по лицу, на щеках собираются складки от привычно широкой улыбки. А губы сейчас растянуты через силу, челюсть подрагивает, но он упрямо улыбается, чтобы меня благословить. Единственное, что отличает Ираида от Бога, – при несомненной мощи его стана – это несовершенство и неисправимая надломленность.

Наконец замечаю его факел. Такой же, что мои прислужницы заботливо держат за меня. Но если они относятся к нему как к святыне, то Ираид бросил запасной атрибут на скамью и рассыпал всё горючее, которое имело шанс воспламениться по Солнечной воле. Не знаю, зачем ему вообще его дали? Думаю, ему всучили его обманом, ради деланого уважения и чтобы отличить важность его учительского дела – для не знающих всех подробностей его судьбы жителей Союза.