Книга Никому не говори, страница 62 – Марина Зимняя

— А я так, — Колхозник улыбается, снова смотрит на меня своим фирменным взглядом. — Он больше к тебе не подойдет, — слегка склоняется надо мной. — А если вздумает снова обидеть, скажи мне. Ладно?

— Я сама разберусь, — собираюсь скинуть с плеч его куртку и вернуть ее ему.

— Давай, быстрей, — хватает меня за руку. От чего я столбенею как соляной столп. Его крепкая ладонь сжимает мои пальцы сначала довольно сильно, но потом слегка отпуская. — Провожу тебя. Мне еще вернуться придется.

— Не нужно меня провожать!

— Да, пойдем уже, — тянет меня в сторону выхода.

За окном непроглядная чернота, раздираемая на части яркими, искривленными венами молний. Эта гроза забрала мой сон.

Стук дождя по крыше — не ровный и убаюкивающий, а злой, настойчивый, зубастый. Он барабанит по старому шиферу дробью, похожей на торопливый стук чьих-то костяшек в дверь. Капли не просто падают, они вгрызаются, бьют с остервенением, словно пытаются проломить хрупкую защиту дома. Иногда порыв ветра швыряет в окно целую пригоршню воды, и та звучит как резкий неожиданный выдох — «Ах!».

На душе тяжело и зыбко, как и в этом разбушевавшемся небе. Сердце бьется где-то в горле, отдаваясь в висках в такт особо сильным ударам капель по жесткому отливу под окном.

Подсознательно я уже готова, к тому что завтра меня ждет день, который не принесет мне ничего хорошего. Стараюсь не думать о том, что теперь я на крючке у этих подонков, но эти мысли не смещают в сторону, даже мысли о брате, по которому я жутко скучаю.

Мне не хватает Германа. Особенно сейчас. Мы никогда не были настолько близки, чтобы считаться образцово показательными братом и сестрой, но связь между нами была всегда. Особенно раньше. Тогда, когда еще Герман был нормальным и не катился по наклонной. Я всегда знала, что могу пожаловаться ему на свои неудачи, могу просто выговориться, а он меня послушает. Он никогда не говорил много, но мог замечательно слушать, не перебивая и не насмехаясь над моими казалось бы детскими проблемами. Он слушал всегда сосредоточенно, а потом говорил: «Я в тебя верю, Джер! Ты надерешь всем им задницы!» — смеялся и дергал меня за хвостик или косичку, или трепал распущенные волосы. Мне очень не хватает его этого: «Я в тебя верю…» Потому что сама я в себя больше не верю. Я на дне.

Душа ждет плохих вестей. Предчувствие говорит, что все самое страшное впереди и эти страхи связанны не только с семьей, но и с школой. Местом, которое стало моей тюрьмой на ближайшие два года, и я должна отбыть это наказание, чтобы получить возможность стать самостоятельной. На самом деле я жуткая трусиха. Я в жизни не заработала ни копейки и мне безумно страшно сейчас перечить отцу, ведь без его финансовой поддержки нам придется действительно несладко. Как это унизительно бояться потерять поддержку человека, который сломал твою судьбу, прошелся по твоим мечтам в грубых ботинках, растоптал все планы и надежды, а потом бросил, не оставив возможности, на реализацию мечты, которая навсегда останется несбыточной.

Телефон лежит рядом на тумбочке, черным молчаливым прямоугольником. Экран безжизненен, но мне почему-то кажется, что сейчас он вспыхнет, разрезав темноту не менее пугающе, чем молния. Дождь стучит: тук-тук-тук… Ветер бросает в окно воду жменями. Экран загорается яркой вспышкой, заставляя меня вздрогнуть всем телом.