Книга Развод. Цветущий сад, страница 24 – Яра Славцева

После похорон всё, что касалось земли, растений, обустройства, я перестал замечать. Двор зарос. Я вызывал рабочих подстричь кусты, но сам туда не выходил. Лена любила сажать. Я любил её. Связка оборвалась, и весь этот язык — корни, почки, сезонность, терпение — стал мне недоступен.

А сегодня, слушая женщину в парке, я вдруг впервые за долгое время подумал о пространстве не как чиновник или архитектор, а как человек, который когда-то тоже умел видеть в пустом месте будущую жизнь.

Это было опасное ощущение.

Я закрыл папку и потянулся к телефону.

— Настя? — сказал, когда дочь взяла трубку. — Ты дома после школы?

— А где мне ещё быть, — буркнула она.

— Я задержусь. Поешь без меня.

— Угу.

— Как день?

— Нормально.

Нормально в её возрасте означало всё, что угодно от «меня чуть не выгнали с биологии» до «я плакала в туалете». Я помолчал.

— Если хочешь, вечером поговорим.

— Не хочу.

— Хорошо.

Она сбросила.

Я смотрел на экран, чувствуя знакомое бессилие. С дочерью я тоже всё время боялся опоздать. Сказать не то. Не додать. Додавить. После смерти Лены я пытался быть одновременно отцом, матерью, опорой, контролем и воздухом. Получалось плохо.

К шести вечера я всё ещё сидел в кабинете над материалами конкурса, когда зашла Света.

— Вы домой не собираетесь?

— Собираюсь.

— Тогда напомню: завтра встреча по Северному парку с комиссией. И, кстати, одна из участниц просила уточнить по архивным схемам дренажа.

— Кто?

Она посмотрела в планшет.

— Лазарева. Марина Сергеевна.

Я сам не понял, почему уточнил:

— Что именно просила?

— Старые инженерные планы участка и информацию по липовой аллее. Ещё — будет ли считаться преимуществом сохранение подпорной стены вместо демонтажа.

Я усмехнулся.

Конечно.

Не открытка.

Структура.

— Подготовьте ей доступ к общему архиву, — сказал я. — В рамках допустимого.

Света приподняла бровь.

— Всем участникам?

— Всем, кто запросит.

Она кивнула, но я видел, что замечание про себя сделала.

Когда я вышел из здания департамента, уже стемнело. Влажный снег летел в лицо. Я стоял на крыльце, застёгивая пальто, и вдруг ясно вспомнил выражение её глаз в тот момент, когда она говорила о парке.

Не про любовь. Не про женственность. Не про красоту.

Про дело.

И это почему-то зацепило сильнее всего.

Через две недели после встречи в парке у меня было ощущение, будто я живу одновременно в трёх временах.

В прошлом — потому что почти каждый день что-то выкапывало из памяти старую меня: ту, что работала ночами над проектами, спорила с дендрологами, знала по именам десятки сортов роз и могла по фотографии определить, где архитектор врёт рельефу.

В настоящем — потому что дети, переезд, юрист, бытовые дыры, протекающий кран, неработающий домофон, Алинин кашель, Тимофеевы замкнутые молчания, счета, списки, магазины, коробки, школа, готовка никуда не делись и вовсе не собирались уважительно ждать, пока я соберу себя заново.

И в будущем — потому что конкурс захватил меня целиком.

Я спала по четыре-пять часов. Рисовала ночами. Днём ездила в архив, в парк, к Полине Андреевне, обратно домой, опять в парк. Выкапывала из забытых папок старые чертёжные шаблоны. Училась заново работать в программах, которые за восемь лет успели сменить интерфейс и частично стать умнее, чем я. Злилась. Отчаивалась. Снова садилась.