Книга Книжный в сердце Парижа, страница 41 – Лоренца Джентиле

— И с тех пор она сюда не приходила?

Несколько раз, но всегда одна. Она оставляла щедрые чаевые и никогда не заказывала escargots^[46]. Ничего больше они сообщить не могли.

Однако Виктор так настаивал на том, чтобы поужинать именно улитками – что все же мне пришлось их заказать. Перед нами стоят тарелки, в каждой из которых по шесть панцирей, покрытых зеленым чесночным соусом. Виктор кладет в рот еще одну улитку.

— Можешь съесть и мои, – я пододвигаю к нему тарелку, – раз они тебе так нравятся.

— Нельзя уехать из Парижа, не попробовав escargots.

Я подтягиваю к себе чемодан, чтобы пропустить пару, которая хочет сесть за столик позади нас. Ресторан переполнен, мы стояли в очереди, чтобы войти, хотя сейчас всего десять минут девятого. С высоких потолков свисают шарообразные лампы, освещая теплым светом зал, украшенный старинными зеркалами и декорированный латунью и темной блестящей древесиной, будто старинный поезд. Официанты в черных жилетах и галстуках-бабочках непрерывно снуют между столиками, записывая заказы прямо на бумажных салфетках.

— Правильно сделала, что выбрала «Тропик Рака», – говорит Виктор, указывая на книгу подбородком. – В ней говорится о Париже. О жизни в Париже. То есть о жизни вообще, но в Париже – особенно.

По его словам, лучшая часть романа – когда Генри Миллер осознает, что надеяться не на что. Неделями, месяцами, годами – всю свою жизнь он ждал, что произойдет нечто, не имеющее к нему никакого отношения, но что навсегда изменит его судьбу. Впервые я слышу, что кто-то высказывает мысль, которая мне так хорошо знакома. Сколько воскресений я провела в ожидании, в надежде и с молитвой, чтобы зазвонил телефон и чтобы кто-нибудь, неважно кто, сообщил мне новость, которая изменила бы мою жизнь…

— Но в определенный момент Миллер понимает, что эта идея абсурдна, – продолжает Виктор, – что он ждал напрасно и ожидание – это безумие. И с этим пониманием к нему приходит облегчение. Когда мы перестаем думать, что нам чего-то не хватает, мы внезапно обретаем целостность.

— Ты тоже так себя ощущаешь?

— Нет, но я к этому стремлюсь. – Он почти расправился со своими улитками. – Смотри, я сейчас тебе покажу. – Он хватает раковину с моей тарелки и вонзает в нее вилку. – Вот. – Он протягивает мне улитку.

Она жирная, коричневая и даже в готовом виде кажется склизкой. Когда дело касается сладкого, я никогда не даю заднюю: однажды я даже попробовала турецкий десерт, в основе которого была курица, но с улитками у меня не складывается, хоть убейте.

— Ты меня разочаровываешь. Быть может, мы больше никогда не увидимся и ты останешься в моей памяти как итальянка, которая не пожелала выпить приготовленный мною кофе с молоком и не нашла в себе смелости попробовать улитки в «Шартье».

— Почему ты считаешь, что мы больше не увидимся? – Я смотрю на него и думаю, что мне будет не хватать этих моментов: просыпаться утром на полу среди книг и первым делом видеть его забавное лицо. Хоть мы и проснулись вместе всего один раз.

— Ничего нельзя знать наверняка, но это маловероятно. Не думаю, что, кроме походов в офис, ты будешь заниматься чем-то еще, а меня так и будет нести по миру, как перекати-поле.

— Ты тоже можешь остановиться – рано или поздно.

— Попробуй, – настаивает он. – На вкус как мясо. И соус очень вкусный.