Книга Дом, в котором ты, страница 12 – Елена Валерьева

— Владилен, у тебя сейчас лицо человека, который уже мысленно придумывает, как этот Наум нелепо умрёт, поскользнувшись на собственной посредственности.

Я промолчал. Потому что спорить с умной женщиной — дело неблагодарное.

— И ещё, — Яна подалась вперёд. — Я бы на твоём месте не лезла к ней сейчас слишком резко.

— Почему?

— Потому что она только что развалила брак. Или брак развалился об неё — неважно. Но в таком состоянии женщины либо отрезают себе чёлку, либо совершают глупости. А ты слишком похож на обе эти категории сразу.

Я усмехнулся.

— Благодарю за комплимент.

— Это не комплимент. Это предупреждение. Не перегни.

— Я никогда не перегибаю.

Яна посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто перед ней сидел человек, который только что заявил, что никогда не потеет и не врёт.

— Да-да. Конечно.

Она встала, подошла к двери и уже на пороге обернулась.

— Кстати, у тебя сегодня вечером ужин у матери.

Вот чёрт. Совсем забыл.

— Напомни мне, за что я это заслужил.

— За прошлые грехи и красивое лицо.

— Второе особенно обидно.

— А маме передать, что ты опоздаешь?

— Нет. Иначе приедет сама.

— Мудрое решение.

Когда Яна ушла, я открыл телефон и сам не понял, как оказался в переписке с Василисой. Палец завис над экраном. С чего бы начать? “Надеюсь, вы уже выгнали мужа и готовы посвятить себя работе?” Нет. Даже для меня перебор. “По пункту 7 вы не правы. По остальным — ещё спорно.” Скучно. “Добрый день. Не хотите поужинать и обсудить, почему я прав?” Самоубийственно.

Я заблокировал экран. Нет, Спиридонов. Рано.

Но мысль уже пустила корни. А это всегда плохой знак.

Василиса

Свекрови в природе даны женщине для того, чтобы она не слишком расслаблялась и не забывала: ад начинается не после смерти, а иногда строго по предварительной записи, в час дня, за накрытым столом и под фарфоровый сервиз.

Моя бывшая почти-свекровь — мать Ефима — звалась Элеонора Аркадьевна. Женщина из той породы, которые даже в халате выглядят так, будто сейчас будут принимать орден, давать интервью и унижать невестку одновременно. Ко мне она относилась вежливо. То есть примерно как к прислуге, которая почему-то слишком хорошо одета.

Когда я приехала к ней на обед — уже после того, как выгнала Ефима, но до того, как наш развод стал официальным достоянием семьи, — она встретила меня с идеальной осанкой и идеальной же улыбкой.

— Василиса, милая, проходи.

Слово милая в её исполнении всегда звучало как диагноз.

— Здравствуйте, Элеонора Аркадьевна.

— Ты бледная. Плохо спишь?

— Зато хорошо прозреваю.

Она приподняла тонкую бровь.

— Даже боюсь уточнять.

— Не бойтесь. Ваш сын уже давно сделал за меня всю грязную работу.

Мы прошли в столовую. Там, как всегда, было всё: скатерть, от которой хотелось чихнуть от аристократии, хрусталь, тяжёлые шторы, картины, стулья, на которых невозможно было сидеть расслабленно, не рискуя опозорить весь род.

Я села и оглядела комнату привычным взглядом дизайнера. Этому помещению срочно нужно было спасение. Света больше. Текстиля меньше. Жизни — в разы. Но, конечно, никто меня не спрашивал. Для Элеоноры Аркадьевны любой интерьер, появившийся после 1987 года, уже считался симптомом цивилизационного падения.

— Чаю? — спросила она.

— Лучше правды.

— Какая драматическая просьба, — заметила она и села напротив. — Что ж, начнём с простого. Ефим сказал, что вы поссорились.