Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 97 – Татьяна Матуш

Интересно, что второму скажут? Убёг Ангел или помер скоропостижно? От внезапного падения в темноте на заточенную ложку…

Впрочем, как господа синемундирники выкручиваться будут, не моя печаль, у них, поди, схемы отработаны. А мне свою задницу вытаскивать нужно.

Связывать меня не стали, и это была огромная удача. Второй удачей был этот дом, который я, так уж вышло, немного знал. Третьей удачей было то, что меня не избили, только пригрозили. Я не обольщался, эти — не уголовники, лупили бы не за сапоги, а за идею, с них бы сталось и наглухо уработать. Мотивация то серьезная: возможность вертеть время так и сяк, пока их «акция» не получится.

Минут пять поразмышлял над возможностью сдать им складень. Пусть лезут в участок, авось, на этот раз жандармы не оплошают, а возьмут их под белы рученьки. А если и нет — как упертые атеисты активируют предмет культа? Марсельезу над ним споют?

Идея была красивая… вот только назад я бы его уже никаким чудом не вернул.

Зимняя половина дома пахла иначе, чем та, где жили хозяева. Там — щами, дешевым табаком, влажной шубой у порога. Здесь — сыростью, пороховой гарью и еще чем-то неуловимым, от чего ныли зубы. Наверное, селитрой. Или тем самым «делом», которое бомбисты толкли в ступе по ночам, шепотом матерясь на промахнувшийся фитиль.

Мне отвели угол у глухой стены, за лежанкой, откуда было не видно окон, зато слышно каждый шаг в сенях. Лампу не дали — только огарок в жестяной плошке, да и тот я притушил, чтобы не маячить силуэтом. Сидел в темноте, слушал, как скребутся мыши в перегородке, и думал о том, что Никита Степанович, кажется, понятия не имеет, кто греется в его дровяном сарае.

Дверь скрипнула осторожно, не так, как ломились мужики с револьверами, а по-бабьи, с оглядкой. Я сначала даже не понял, кто, но зато уловил запах. Горячего хлеба, лука и еще чего-то. Потом увидел её.

Ванда стояла на пороге, держа перед собой миску, обернутую тряпицей. Лица не разобрать — свет со двора падал сзади, делая из неё черный силуэт в платке и тяжелой юбке.

— Ты чего не спишь? — спросила тихо. Не «выкала». С первой же ночи, как меня вытащили из подземелья, она перешла на «ты». Муж бы не одобрил, но муж в это время сидел в горнице и читал вслух псалтырь — по своему, по еноховскому, с ударениями не туда, где надо.

— Да вот, не заспалось, Ванда Никитишна, — ответил я, хотя знал, что отчества у неё нет, жена — так Ванда и всё. Но мне почему-то хотелось обозначить эту тонкую грань: она тут чужая, я чужой, а вместе мы — как две щепки в одном водовороте.

— Дурака не валяй, — она переступила порог, присела на корточки, поставила миску на край лавки. — Зови просто Вандой. А то услышит кто — спросят, чего это пришлый вдруг с чужой бабой вежливый стал.

Я усмехнулся про себя. Боялась. Но пришла и принесла еду. Потому что знала — меня не кормили. Какой бы тихой и забитой не была женщина, а мимо хозяйки в доме ничего не делалось, и знала она все, как бы не побольше мужчин. И пропустили ведь ее без слова. Впрочем, женщина… что она могла? Как оказалось, не так уж и мало.

— Ешь, — она подвинула миску ближе. — Пустые щи да каша с луком. Мясо он на мясоед велел приберечь. Гостям, говорит, Христовым.

— А я не Христов, — заметил я, нащупывая ложку. Металлическую, не деревянную. Рискованно. Хорошо, что не деревянную — с ней бы я много не навоевал.