Книга Горсть чудес, щепотка смеха, страница 3 – Татьяна Абалова

Стрижиха, обняв меня, счастливо засмеялась.

— До чего же ты, Василиса, хорошая девушка. С тобой рядом легко и все проблемы кажутся пустяшными.

Я едва дождалась ее ухода. А после стояла, наклонившись над ведром, жалея, что наелась пирога, иначе меня не рвало бы так долго и так мучительно. Забирать людскую боль противоестественно для ведьмовской натуры. Но зато Анюта легко простит измену мужа, а вскоре и вовсе перестанет мучиться. Ни ревности, ни упреков. Эти двое не виноваты. Это бабушка продала приворот, не выведав, что его хотят применить к женатому. Не знаю, как другие, но мы, Себяжские ведьмы, блюдем кодекс чести.

— Давай я расчешу тебя, — бабушка подошла ко мне с гребнем. После колдовского отката банька — самое то. Легкая телом, вкусно пахнущая летними травами, сидела я на табуретке, укрывшись лишь простыней, а ласковые руки заплетали длинную косу, которую я растила с самого детства.

— До сих пор простить не могу, что твоя мама постриглась. Сама себя уничтожила. Сил колдовских, что с детства копятся, разом лишилась.

Бабушка впервые заговорила со мной о маме. Прежде тема родителей была под запретом. Я знала лишь, что расстались они.

— Ба, а почему она решилась косу отрезать?

— Глупость несусветная. О тебе совсем не думала. Как ребенка научить колдовству, если сама им не владеешь? Нашу премудрость на пальцах не объяснишь.

— Потому она меня к тебе отправила?

— Я сама забрала. И запретила к тебе приближаться. Чтобы глупостью не заразить.

— И я никогда ее не увижу?

— Вот когда войдешь в ведьмовской возраст, это по людскому измерению двадцать годочков, сама решишь. До тех пор ни-ни.

Когда я оказалась в Себяжском лесу, мне было всего три года. Я совсем не помнила маму. Лишь какой-то расплывчатый образ светловолосой женщины в красном платье — рукав фонарик, летящая юбка солнце-клеш. И все.

— Я похожа на нее?

— И да и нет. У тебя волосы светлые, а у нее словно в пшеничное зерно добавили гречихи, и глаза у нее карие, а у тебя как небо в хмурый день. Да и росточком ты повыше будешь, смотри, уже меня на голову переросла.

— Она красивая?

Бабушка вздохнула.

— Эта красота и сгубила. И за тебя я переживаю. Когда ты в городе, места себе не нахожу. Если уж наши лесные охламоны этакое сумасбродство учудили, городские, наверное, вовсе прохода не дают?

— Ба, не переживай. Я в городе морок на себя накидываю. Мне здешних уроков хватило.

— Ну-ка, покажись. Я закрыла лицо ладонями, потом медленно опустила их вниз, перекрещивая руки, прошлась по плечам, оглаживая себя до самых кистей, и напоследок крепко сцепила пальцы в замок.

— Молодец, хорошо придумала, — бабушка придирчиво оглядела коротко стриженные темные волосы, нос картошкой, тонкие губы, ставшую плоской грудь. — Жаль, что морок только на людей действует. Кабы наши твою истинную красоту под ним не видели, глядишь, в и лесу осталась бы.

Я только улыбнулась в ответ.

— Пора мне, бабушка. Теперь недели через две приеду.

— Как? На Рождество не явишься покуролесить? По деревням прошлись бы, как бывало, поколядовали.

— Нет, сессия на носу. Надо бы позаниматься, — прокряхтела я, заправляя джинсы в высокие сапоги. Снега в лесу полно, того и гляди провалишься в сугроб.

— Сессия! Далась тебе эта учеба. Кем бы ты ни стала, все равно в лесу окажешься. Здесь твое место, — бабушка подняла воротник моего полушубка и, как в детстве, крепко подвязала шарфом. — Зато буду травки-муравки со знанием дела собирать, — я обняла ее на прощание.