Книга Горсть чудес, щепотка смеха, страница 17 – Татьяна Абалова

Пит молча смотрел на белоснежного котенка и думал о том, как встретят его дома, что скажет Маргарет, и как объяснить дочке, откуда взялся рождественский подарок. Служащая салона помогла уложить на заднее сиденье специальную корзину, пакет с кормами, лоток, чашечки, расчески и прочую дребедень, которую просто необходимо иметь питомцам. Багажник заняла объемная коробка, в которой дожидался своего часа разобранный кошачий городок. Подъехав к крыльцу двухэтажного дома, а не как обычно к гаражу, Пит взял переноску, в которой свернулся клубочком найденыш, поднялся по украшенным гирляндой ступеням и замер у двери. Он услышал, как поют знакомую с детства рождественскую песню его любимые девочки: приятный слуху голос жены и тоненький, не всегда правильно выводящий мелодию, голос дочери. Он и прежде слышал их пение, но в этот раз оно особенно тронуло его. Он увидел себя маленьким. Грустная улыбка осветила лицо Пита. Он вспомнил, как писал письмо Санте, а потом караулил его, спрятавшись под лестницей, с каким нетерпением и восторгом разворачивал подарки, которые находил под елкой. Тогда он верил в чудо! Как он мог забыть это прекрасное чувство? Тронув кнопку звонка, Пит вслушался в привычные звуки родного дома: торопливый топот маленьких ножек, мягкий шаг Маргарет, едва поспевающей за дочерью, привычный вопрос «Кто там?» и озадаченное молчание после непривычного ответа.

— Это мы с ангелом. Сегодня с нами произошло чудо, и мы хотим поделиться им с вами. А я надолго приклеился к этой семье. Я до сих пор остаюсь с ними, хотя Малышка Брит давно не ребенок. Ибо как уйти от людей, которые верят в чудо? Немыслимо.

P. S. — Спасибо, Рудольф. Только когда в следующий раз я попрошу тебя об одолжении, не надо пикировать вместе с елкой вниз. Ты сильно меня напугал. — Что со мной сделается? — засмеялся олень, отличающийся от остальных оленей Санты светящимся в темноте красным носом. Тем зимним вечером, когда мы творили с ним чудо, нос Рудольфа мог не заметить только слепой. Так ярко он горел между елочными огнями. Особенно, когда гирлянда на упавшей елке потухла.

— Бабушка, расскажи сказку.

— Деточка, тебе уже десять годков минуло, сама читать умеешь, а все просишь сказку. Не надоело? Нет? Какую же рассказать? Может, об ослике, которого приняли за Конька-горбунка? Или о Лягушке-царевне, которую Иван-бедолага напрасно целовал?

— Нет, не хочу про лягушку, что после свадьбы в жабу превратилась. Бабушка, придумай новую сказку.

— А ты мне помогать будешь, стрекоза? Вместе-то веселее выдумывать.

Анютка, глядя восторженными глазами на бабушку, часто закивала головой. Та обняла внучку и, поцеловав ее в светлую головку, начала…

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Соловей-Разбойник. Собирал он дань с проезжего люда да разбойничал помаленьку. Но сильно свою мошну золотом не набивал. Все больше в казну царскую отправлял, дабы не оскудела. Старался не слыть злодеем, чтобы любимая дочка Марьяна за него не краснела. А Марьяна росла девочкой умной. Повзрослев, вела хозяйство рачительно: пока папенька на дороге свистит, она и в доме приберет, и обед сготовит, и книжки толковые почитает. А собой как хороша была! Коса цвета золотой пшеницы, глаза васильковые, губы — вишни спелые. Когда шла по родному Лесу, встречные молодцы головы сворачивали. А вечером под окнами вздыхали. А она ни-ни. Никого близко не подпускала. И все складывалось хорошо, пока в Лес не пожаловал сын Змея Горыныча. Испить живой водицы, значит, что ключом била из-под Горюн-камня. Был Змеевич молодцем статным, видным: волосы, что темнее летней ночи, кудрями вились, глаза цвета можжевеловых ягод умом светились, губы в широкой улыбке зубы жемчуговые открывали. И ходили за ним девицы толпой. А он не упускал возможности свою удаль показать: то мечом булатным махать начнет, то палицей. Однажды захотелось ему искупаться в быстрой речке. Пора летняя на дворе стояла. Воздух жаркий, густой, хоть ножом режь. Вот и нырнул Змеевич в воду с разбега. Красиво в реку вошел. Без брызг, без гиканья. И поплыл, словно в воде родился. Марьянушка как раз у моста белье полоскала. Голову подняла, посмотреть, кто такой восторг у девиц вызывает. Так и осталась стоять, обо всем позабыв. Уж больно Змеевич чудные фигуры в воде выделывал. И не заметила Марьяна, как простыня из ее рук выскользнула да по течению к чудо-пловцу подкралась. И спеленала его, словно саван. Девицы на берегу смеялись и ахали, думая, что их Змеевич развлекает, под водой плавает. Считать даже начали, как долго без воздуха продержится. И только Марьяна поняла, что он тонуть начал. Сняла с себя сарафан и прыгнула в воду. Нырнула в самую глубину и заметила, где край белой простыни бьется. Ухватилась она за него и потащила на себя. Но течение реки спасительницу поймало, понесло, закрутило. Теперь не один Змеевич в простыне путался, а вместе с Марьяшей. Но повезло молодым. Река за мостом поворот делала и выкинула спутанный клубок на отмель. Лежали они, крепко запеленатые простыней-лиходейкой, тяжело дыша, хватая воздух посиневшими губами. А как раздышались, поняли, что приятна им эта близость. Так приятна, что не устояла Марьяша, что прежде к себе никого не подпускала, поцеловала незнакомого молодца. А он ответил. Вместе вернулись они в дом к Соловью-Разбойнику. Повинился перед ним Змеевич, что без родительского благословения Марьяшу замуж позвал. Признался, что полюбил горячо и другой жены не желает. Верным быть обещал. А Марьяна глаза опустила, румянцем густым щеки разукрасила и прошептала, что люб ей добрый молодец, и готова она за ним идти на край земли. Соловейко сначала расстроился, даже свистеть перестал. А потом согласился, что лучшего мужа любимой дочке не найти. Род Змея Горыныча знатным слыл.