Книга Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон!, страница 162 – Рика Лав

Метаюсь по комнате, задыхаясь всё сильнее, плача от страха и беспомощности, зову прабабушку снова и снова — сначала громко, потом всё тише, потому что голос пропадает, горло сжимается спазмом, легкие отказываются работать.

И вдруг дверь распахивается с такой силой, что с грохотом бьет о стену.

Прабабушка — маленькая, сгорбленная, в длинной ночной рубашке, с седыми волосами, растрепавшимися по плечам, — врывается внутрь, и лицо её освещено снизу оранжевым зловещим светом, пробивающимся сквозь щели в полу.

Она видит меня, замершую посреди комнаты, и ее глаза расширяются — не от страха, а от решимости, жёсткой и непоколебимой.

— Иди сюда! Быстро! — голос хриплый от дыма, но сиильный.

Бросаюсь к ней, и она хватает меня, подхватывает на руки — с такой силой, которую невозможно представить в её старческом теле, — прижимает к груди так крепко, что становится больно.

Она несётся к выходу, пробиваясь сквозь стену дыма и жара. Я прижимаюсь лицом к её плечу, зажмуриваюсь, но сквозь веки вижу красное — адское, пульсирующее пламя.

Помню, как мы спускаемся по лестнице. Помню жар, обжигающий кожу лица даже сквозь её тело, которым прабабушка меня прикрывает. Помню языки пламени, вырывающиеся ото всюду, лижущие проёмы, взбирающиеся по стенам, словно живые щупальца.

Помню, как прабабушка споткнулась на предпоследней ступеньке — подвернула ногу, качнулась вперёд, и я подумала, что мы сейчас упадём, сейчас рухнем прямо в этот пылающий ад.

Но она удержалась. Каким-то чудом, каким-то невероятным усилием воли удержалась на ногах, выпрямилась, прижала меня ещё крепче к груди и рванула к входной двери.

Дверь заклинило. Перекосило от жара.

Прабабушка пнула её ногой — один раз, второй, третий, — и дверь поддалась, распахнулась. Мы вывалились наружу, на крыльцо, в ночь, в прохладный воздух, пахнущий травой и росой.

Она пробежала ещё несколько метров, подальше от дома, и только тогда опустила меня на траву — мокрую от ночной росы, холодную, благословенно холодную после адского жара.

Отстранилась, осматривая меня лихорадочно — цела ли, жива ли, все ли конечности на месте, — и руки дрожали так сильно, что она едва могла прикасаться ко мне.

— Хорошо… хорошо, что вытащить успела, — прошептала она, голос ее звучал странно — сдавленно, с хрипом, с бульканьем. — Слава богу, доченька… слава богу…

Улыбнулась мне сквозь закопчённое, почерневшее лицо. Провела сморщенной рукой по моим волосам, убирая прилипшую прядь со лба.

И вдруг глаза ее закатились, она с глухим вскриком, как птичка, прижала к груди кулак. Тело ее качнулось. Она упала набок, как подкошенная, как марионетка, у которой разом перерезали все нити.

Я смотрела на неё, не понимая. Тянулась к ней, трогала её плечо, звала:

— Баба Лида? Баб Лид, вставай. Почему ты лежишь? Вставай, пожалуйста…

Но она не вставала. Просто лежала на траве, с открытыми, невидящими глазами, смотрящими в ночное небо, где звёзды заслонялись столбом дыма, поднимающимся из горящего дома.

Соседи прибежали. Крики, суматоха. Кто-то пытался тащить вёдра с водой.

А я все сидела и трясла прабабушку, все звала и звала:

Баб Лид.

Баб Лид.

Баб Лид.

Сердечный приступ, сказали потом врачи, когда приехали. Массивный, мгновенный. От перегрузки, от страха, от того, что она вынесла меня из огня последним рывком сердца, которое не выдержало и лопнуло.