Книга Сгорать от любви (и от стыда), страница 27 – Яна Шарм

Она не молилась годами, не знала, к кому обращаться, но сейчас ее губы сами зашептали отчаянную, бессвязную мольбу, обращенную к Богу, к Вселенной, к любым силам, что могли услышать.

«Пожалуйста… умоляю… только бы он был жив. Только бы вернулся. Я ничего больше не попрошу. Заберите все, что угодно, все деньги, всю мою прошлую жизнь, только верните его мне. Дай ему сил. Убереги его».

Вдруг на экране что-то произошло. Камера дернулась, голос журналиста сорвался на крик. В центре кадра, в той части здания, куда, казалось, только что вошла одна из групп, произошел новый, мощный взрыв. Огненный шар, ослепительный и уродливый, вырвался из окон, осыпая снопами искр крошечные фигурки пожарных внизу. Обломки штукатурки и кирпича полетели во все стороны.

Вика вскрикнула, отпрянув от телевизора, как от раскаленного железа. Мир поплыл перед глазами.

И в этот момент, сквозь гул в ушах, ее телефон завибрировал. Один раз. Коротко. Не звонок. Сообщение.

Сердце ее остановилось, замерло в ледяной пустоте. Она с трудом разжала закостеневшие пальцы и посмотрела на экран. Сообщение было от его напарника, Игоря, того самого, что подшучивал над ним в парке. Всего три слова. Три слова, от которых кровь застыла в жилах, а мир сузился до размеров экрана:

«Серегу завалило. Жив.»

У нее подкосились ноги. Она рухнула на колени на прохладный линолеум, не чувствуя боли. «Завалило». Его там завалило. Обрушились перекрытия, падают балки, а он там, под завалами, в дыму и огне. Но жив. Пока жив.

Это слово «жив» стало спасательным кругом, за которое она ухватилась с исступленной силой отчаяния. Оно не давало ей сойти с ума.

Она подняла голову, глотая воздух, и ее глаза, полные слез, уперлись в экран телевизора, где продолжал бушевать ад. Но что-то в ней изменилось. Острый шок и парализующий ужас сменились холодной, стальной решимостью. Он жив. Он борется. А ее работа — ждать. Быть его тылом. Его пристанью. Тем, ради чего стоит выжить и выбраться из любого ада.

Она медленно поднялась с пола, вытерла ладонью мокрое лицо и сжала телефон так, что костяшки побелели. Она не будет просто рыдать и метаться. Она будет ждать. И верить. Потому что любила его. И готова была принять в свою жизнь не только его тепло, но и весь этот ужас, всю эту боль, всю эту вечную тревогу. Ради него. Ради их будущего.

Сообщение Игоря повисло в воздухе оглушительным эхом, выжигая все другие мысли, все чувства, кроме одного — животного, всепоглощающего страха. «Серегу завалило. Жив.»

Жив. Это слово было единственным якорем в бушующем море ее паники. Оно не означало «в порядке» или «невредим». Оно означало лишь то, что его сердце еще бьется. И этого было достаточно, чтобы ноги сами понесли ее.

Не думая, не помня себя, она вылетела из его квартиры, даже не закрыв дверь. Поездка в больницу слилась в одно сплошное пятно из мелькающих огней, резких сигналов светофоров, которые она проскакивала на красный, чужих голосов из такси и оглушительного, гулкого стука собственного сердца в ушах. Она мчалась, нарушая все правила, потому что единственным правилом сейчас было успеть. Успеть к нему. Увидеть его. Убедиться, что он дышит.

В приемном отделении царил хаос, знакомый и жуткий. Пахло резким антисептиком, перекисью и человеческим страхом. Дежурный врач что-то кричал медсестрам, мимо нее пронесли каталку с окровавленной рукой. Она, запыхавшаяся, с дикими глазами и разметанными волосами, схватила за руку первую же медсестру — женщину лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом.