Книга Охота на сокола. Генрих VIII и Анна Болейн: брак, который перевернул устои, потряс Европу и изменил Англию, страница 196 – Джон Гай, Джулия Фокс

Франциск направил все усилия на то, чтобы доказать свою приверженность устоям католической веры, а франкофильская политика Болейнов на время потеряла для него актуальность. Генрих, сомневаясь в необходимости саммита, предложенного Анной, решил не спешить и перенес встречу в верхах с июля на август, а потом – на сентябрь. Все закончилось тем, что он снова отправил Джорджа во Францию, предварительно проинструктировав его о необходимости отложить встречу до апреля следующего года. Во избежание вопросов и подозрений Джордж должен был представить дело так, что все отсрочки делались якобы по просьбе его сестры, которая была уже на «большом сроке» и не могла путешествовать. В отношении Маргариты Джордж должен был объяснить, что для Анны она всегда была «горячо любимой принцессой, и она не сомневается, что та поймет ее и на этот раз», он также должен был «впустить ее в тайники души королевы, дабы понятны стали причины, сподвигнувшие Ее Величество столь активно ходатайствовать в этом деле». Ибо Анна, как уверял Генрих, «ничего не желала так страстно… как общества [Маргариты], для встречи с которой было больше причин, чем можно себе представить»²⁷.

Лично проверив и подписав указания для Джорджа, он еще раз остановился на том, как тот должен построить свою речь, чтобы Франциск «не пронюхал», что в отсрочках замешан сам Генрих, и поверил в то, что перенос сроков произошел по инициативе Анны²⁸.

Однако Генрих тревожился не только насчет предстоящего саммита, в целесообразности которого он сильно сомневался. Остается неизвестным, советовался ли он или доктор Баттс с врачом, наблюдавшим Анну, доктором Ричардом Бартлетом (или Бартлотом) относительно ее беременности. Так или иначе, опасения короля оказались небеспочвенными²⁹. В конце июля или в первых числах августа, после возвращения Джорджа из Франции, когда Генрих и Анна во время несколько сокращенного летнего путешествия по стране находились в Суррее, у нее начались преждевременные роды, закончившиеся рождением мертвого младенца^[108]. Комната, предназначавшаяся для родов, пустовала, а Анна, как только смогла встать с постели, закрылась от всех в личных покоях³⁰. Что ж, первый ребенок – дочь, второй родился мертвым. Трудно представить более трагический поворот судьбы на пути к долгожданному успеху. Генрих был опустошен и раздавлен. Все это было ему до боли знакомо.

Состояние неопределенности, в котором пребывал Генрих, омрачили новости из Рима. Климент умирал от рака желудка, и вскоре должен был собраться конклав для избрания нового папы. Как все сложится, когда его преемник вступит в должность? Возможно, альянс Рима и Франции рухнет? Однако если это случится, пойдет ли новый папа на укрепление союза с Карлом? По мнению Генриха, это было бы еще хуже.

При таком обилии личных и политических поводов для беспокойства привязанность Генриха к Анне заметно ослабла, пусть даже на короткое время. Пара теперь редко появлялась на публике вместе, и Генрих стал заглядываться на других женщин. В сентябре он начал флиртовать с одной из них. Личность ее нам неизвестна, однако совершенно точно это была дама из свиты Анны с консервативными религиозными взглядами. Нет никаких свидетельств того, что Генрих с ней спал³¹.

Эта история вышла за пределы обычной размолвки между влюбленными, когда вышеупомянутая дама прислала восемнадцатилетней принцессе Марии записку утешительного содержания, в которой она просила девушку «не падать духом, ибо все ее несчастья закончатся раньше, чем она того ожидает». Анну более всего расстроили заверения дамы в том, что «как только представится случай, Мария увидит, что перед ней истинный друг и верный слуга». Анна, еще не оправившаяся после рождения мертвого младенца и чувствовавшая свою незащищенность, сочла это оскорблением для себя как королевы и потребовала отослать даму подальше от двора. Прежде такие требования не вызывали у Генриха никаких возражений. Сейчас же ее протест обернулся против нее: она лишь разозлила короля. Он не был готов к тому, чтобы выслушивать упреки от жены или препираться с ней из-за дочери, которую он любил и которая была дорога ему как своя плоть и кровь несмотря на то, что она была на стороне матери. «В страшном гневе» он вышел из комнаты, «громко жалуясь на то, что она докучает ему своими слишком настойчивыми просьбами и домогательствами»³².