Книга Тень Элларии, страница 82 – Джулия Фокс

Я тут же отмёл эту мысль. Нет. Вряд ли. Виолетта искренне удивлялась даже самому примитивному колдовству, которое я показывал. Благословения же — это проявления сложные, выверенные, требующие вытягивания жизненной силы извне, из мира, из природы, иногда из других существ. То же самое и с проклятиями. Это не то, что можно скрывать годами, не выдав себя ни разу.

Я перебрал десятки книг. Страницы шуршали под пальцами, чернила местами были выцветшими, а местами — свежими, будто кто-то касался этих знаний совсем недавно. За долгие дни в храме я пытался повторить хоть что-нибудь из описанного. Мне даже удалось впитать энергию из цветка. Правда, лишь с сотой попытки. Лепестки дрогнули, цвет стал тусклым, и растение иссохло у меня на глазах, превратившись в сухой ломкий остов. Внутри меня что-то неприятно сжалось, словно я сделал шаг туда, куда идти не следовало.

— Вот и цена, — пробормотал я сам себе, отдёргивая руку. — Ничего не даётся просто так.

Я попытался иначе. Не тянуть, а слушать. Не забирать, а позволять течь. Сел на холодный каменный пол, закрыл глаза, положил ладони на старые плиты, пропитанные вековой силой. Дышал медленно, размеренно, стараясь не думать о результате. Иногда казалось, что я улавливаю что-то… Едва заметную пульсацию, как сердцебиение под кожей мира. А иногда — ничего. Тогда я открывал глаза и вставал, снова хватаясь за книги.

— Ты слишком привык брать, — говорил я вслух, потому что тишина здесь казалась чересчур плотной. — А если попробовать иначе?

Я экспериментировал с мелочами. Заставлял пыль в луче света кружиться не силой, а направлением. Пробовал согреть камень, не создавая огня, а лишь ускоряя движение энергии внутри него. Иногда выходило, иногда нет. Несколько раз меня накрывало истощение — такое, что приходилось лежать на полу, глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось.

Чем дольше я оставался здесь, в одиночестве и тишине, тем чаще на меня накатывали эмоции. Это было остаточное, зудящее влияние Виолетты, которое я так и не смог вытравить. Отвлечься было не на что. Не было чужих голосов, дорог, боёв и постоянного движения. Только я, книги и мысли, от которых раньше я бежал. Я всё яснее понимал: я не хочу губить что-то невинное ради силы. Я знаю, как это делается. Теперь знаю точно. Но знание не равно выбору. Если внутри меня ещё осталось хоть что-то живое, я не хочу это осквернять.

Иногда я ловил себя на том, что разговариваю с Уро, хотя тот молчал, свернувшись где-то поблизости или слившись с моими потоками.

— Если бы ты была здесь, — тихо сказал я однажды, не открывая глаз, — ты бы сказала, что я делаю глупости.

Ответа, разумеется, не последовало. Но где-то в самой глубине я почувствовал странное, болезненное согласие с собственными словами.

Я никому не сказала о том, что услышала у дверей королевского кабинета. Ни матушке, ни Корнелиусу, ни тем более придворным дамам, которые и без того ждали любого повода, чтобы разобрать мои слова и выражение лица по косточкам. Тайна легла тяжёлым грузом где-то под рёбрами, и с каждым днём я всё отчётливее чувствовала, как она влияет на меня: движения становились резче, сон — поверхностным, мысли чересчур быстрыми и цепкими. Я была на взводе, но старалась не позволять этому прорваться наружу. При дворе слабость чуют мгновенно.