Книга Деспот, страница 37 – Арина Арская

Шагаю по дорожке, вымощенной каменной кладкой, к беседке у пруда.

Сажусь на скамью и смотрю на зеленые округлые листья на спокойной глади воды и вслушиваюсь в трели утренних пташек и шелест ветра в кронах сосен и елей. Голова кружится от свежести и прохлады.

Отличное местечко для утренней медитации, успокоения и молчаливого созерцания. Сегодня могла окончиться моя жизнь из-за отчаянной ревности отвергнутой невесты, но я все жива. Я так была далека от мира богатых, и в нем очень неуютно: женщины в нем капризные, а мужчины — самодовольные упрямцы.

— Ты удивляешь, Софушка, — рядом присаживается Мирон Львович и протягивает белую кружку черного чая с долькой лимона.

— У меня не было цели вас удивить, — принимаю подношение. — Я была напугана.

— А на тот момент я бы так не сказал, — подносит к губам кружку и усмехается. — Ты будто каждый день бываешь на перестрелках.

— Если бы я каждый день была на перестрелках, Мирон Львович, то всегда носила с собой оружие.

— Справедливо.

В тишине пьем чай, а затем я тихо говорю:

— Вы бы могли простить Анжелику, если бы она была вам дорога.

— Она меня предала, — сжимает ручку кружки в пальцах.

— Все ошибаются, Мирон Львович, и надо уметь прощать.

— Я в этом вопросе принципиален. Женщина должна быть верной, — вытягивает ноги и сбрасывает туфли. — Точка.

Любуюсь благородным профилем непримиримого гордеца. Боже, когда красивый богатый мужчина говорит о принципах и верности, сердце замирает. Очень любопытно, с кем Анжела позабавилась? Кто смог затмить Мирона Львовича?

— С кем? — задаю короткий вопрос и во все глаза смотрю в его лицо.

— С каким-то студентом, — ледяным голосом отвечает и присасывается кружке.

— О… — моргаю и отхлебываю горячего чая, — понятно.

Мирон Львович поворачивает ко мне лицо и молча поджимает губы.

— Выбрала нищего неудачника. Художника, мать твою, и поэта, — голос хрипит ревностью и злостью.

— Если бы она выбрала мажора, то ситуация бы кардинально изменилась?

Мирон Львович резко поднимается со скамьи, отставив кружку в сторону, и покидает беседку. Стоит у пруда и молчит. Грустная, конечно, история, но лучше бы она прошла мимо меня. Слышу урчание жабы, и поднимаюсь. Дефилирую к бережку, сажусь у воду на корточки и высматриваю среди осоки и камней пупырчатую певицу.

— Где?

— Что? — не понимает Мирон Львович.

— Жаба, — поднимаю взгляд.

Переводит взор на пруд и хмурится, выискивая глазами громкое земноводное. Затем вскидывает руку:

— Там, Софушка.

Вглядываюсь в траву, торчащую клочками из воды, и замечаю среди влажных камней бурую жабу. Жирную такую, с толстыми боками и уродливыми бородавками на спинке.

— Она ведь не выживет в квартире? — задумчиво жую губы. — Нужен террариум, особый уход. Да и одиноко ей будет, как в тюрьме.

— Ты хочешь выкрасть у меня жабу из пруда? — охает Мирон Львович.

— Чего сразу выкрасть? — встаю и распрямляю плечи, недовольно фыркнув. — Да вы бы и не заметили. У вас тут полно жаб. Вам жалко, что ли?

— Господи, почему жаба? — вскидывает брови.

— Была бы тут утка с утятами, то захотела бы утенка, — пожимаю плечами. — Но ему бы точно было тяжко в тазике с водой.

Мирон Львович обхватывает лицо ладонями и целует мои искусанные губы под урчание жабы, которая словно возмущается его разнузданности. Теплая слабость разливается между ног ноющим дискомфортом, и я, оптрянув, отвожу взгляд и прикладываюсь к кружке с остывшим чаем, чтобы скрыть неловкость.