Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 83 – Арина Арская

— Паш! — вырывается у меня хрипло, я настигаю его, хватаю за руку выше локтя.

А после ищу его ладонь.

Ладонь его холодная, пальцы сжаты в кулак. Этот кулак я обхватываю, напоминая, что я рядом. Рядом с ним. Он не один.

Он резко останавливается. Поворачивается. Глаза — темные, почти черные от расширенных зрачков, — скользят по моему лицу. В них — целая буря: страх, растерянность, детская беспомощность, которую он отчаянно пытается задавить.

Уголки губ дергаются в попытке улыбнуться. Получается кривая, болезненная гримаса. Его пальцы разжимаются, сжимают мою ладонь в ответ — так крепко, что кости ноют.

— Идем, — хрипит он.

Голос сорванный. Он снова дергает меня за руку, и мы идем дальше. Его шаги все еще быстрые, отрывистые, но уже не бег.

Каждый стук его ботинок по кафелю отдается у меня в висках.

Впереди из-за угла коридора, гулко цокая острыми каблуками по полу, появляется мама. Ее бежевый костюм — островок безупречности в этом царстве больничной серости и страха. Лицо бледнее обычного, губы плотно сжаты. Увидев нас, она почти бежит навстречу, ее парфюм — холодные цветы и лед — на секунду перебивает больничные запахи.

— Вы прехали! — выдыхает она.

Ее взгляд скользит по Павлу, задерживается. В ее глазах, обычно таких стальных, настоящее, живое беспокойство.

Она пытается улыбнуться ему, но улыбка получается напряженной:

— Пойдемте. Твоя мама… — она кивает Павлу, — сейчас в комнате отдыха, — Она резко разворачивается, ее каблуки снова застучали, ведя нас направо.

Комната отдыха. Запах старого пыльного дивана, слабый аромат чая

В глубоком кресле у стены — мама Павла. Она сидит неестественно прямо, руки сцеплены на коленях, суставы белые от напряжения.

Лицо — восковая маска. У окна, спиной к комнате, заложив руки за спину в тугой замок, стоит папа. Его фигура — резкий, угловатый силуэт на фоне серого больничного двора. Он не шевелится.

Паша вырывает руку из моей. Одним рывком — и он уже на коленях возле кресла, его руки держат колени матери. Он заглядывает ей в лицо, голос срывается на шепот, грубый от волнения:

— Мама… Мама, что случилось? Что с папой?

Мама Павла медленно переводит на него взгляд.

— Инсульт, — говорит она четко. — У твоего папы инсульт. Врачи… — она качает головой и глотает, — …ничего не обещают. Никаких прогнозов. Просто… ждем. — Она отводит взгляд в стену. Голос даже не вздрагивает, — сейчас важны первые часы…

У окна папа резко оборачивается. Его лицо хмурое, резкие складки у рта кажутся вырезанными ножом. Взгляд жесткий, направленный на Павла.

— Высокий риск полной парализации, — говорит он четко, отчеканивая каждое слово. — Будь готов.

Паша бледнеет так, что кажется, вот-вот рухнет. Мускулы на его скулах резко выступают, кадык дергается. Он вскакивает с колен, отшатываясь от кресла матери, как от чего-то раскаленного. Прижимает сжатый кулак ко лбу, закрывая глаза. Плечи вздрагивают. Дышит шумно, прерывисто.

— Паш… — шепчу я и подхожу. Обнимаю его за плечи, прижимаюсь щекой к его напряженной спине. Чувствую, как дрожит все его тело. — Все будет хорошо. Держись. Все будет… хорошо, — слова кажутся такими пустыми, такими жалкими в этой ледяной комнате.

Папа хмыкает, коротко и резко.

— В нашем возрасте, Мира, фраза «всё будет хорошо» звучит как злая, неуместная шутка, — бросает он, и в его голосе — горечь и собственная, запрятанная глубь, боль.