Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 77 – Арина Арская

Визг тормозов!

Резкий, пронзительный, разрывающий тишину пригорода. Мы с Мирой оба вздрагиваем, отстраниться друг от друга. Поворачиваемся на звук.

Желтое такси врывается в наш парковочный карман.

С визгом резины останавливается в метре от бампера “мерса” Александра. Задняя дверь распахивается. И оттуда, словно холодный эфирный вихрь, выплывает... Она.

Виктория Петровна.

Моя бывшая теща.

Безупречная. Ледяная. В строгом сером костюме, шелковый шарф небрежно-идеально повязан. Лицо – маска. Но глаза... глаза сканируют пространство молниеносно: Мира с заплаканным лицом, я с протянутой к ней рукой, Александр у своего «мерса», бледный как смерть. На Александре ее взгляд застывает.

В глазах что-то мелькает. Молния боли? Гнева? Но мгновенно гаснет. Заменяется привычной, непроницаемой сдержанностью. Она делает шаг на асфальт. Ее низкий и устойчивый каблук цокает четко и громко.

Я вижу, как кадык Александра опять дергается.

— Мама? — удивленно шепчет Мира.

50

Мои пальцы дрожат – мелкой, неконтролируемой дрожью. Слезы высохли, оставив на щеках липкие, соленые дорожки и жжение под веками. Рядом – Паша. Молчаливый, напряженный столб.

Он смотрит на мою маму, как на призрак, явившийся в самый неожиданный момент.

Из такси выныривает усатый водила, красный от злости:

— А заплатить, гражданка?! — рявкает он, шагая к маме.

Мама медленно поворачивает к нему голову. Всего лишь поворачивает. Ее взгляд – не гневный, не кричащий. Уничижительный. Так смотрят на назойливую муху, которую вот-вот прихлопнут.

Таксист замирает на полшага. Рот его еще открыт для крика, но звук застревает. Он смотрит в эти ледяные и что-то в нем ломается.

Он медленно, почти крадучись, отступает к своей машине и прячется за рулем. Без единого слова.

Мамин взгляд плывет через дорогу на женщину, что меня родила и на ее зятя.

Кажется весь мир замирает.

Мама стоит прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. В ней – внутренняя сталь, власть, бесстрашие. Она смотрит на ту женщину не со злостью, а с… презрительным любопытством.

Как на экспонат в музее человеческой низости, который давно утратил способность удивлять или пугать.

Ее лицо абсолютно спокойно. Ни тени волнения, страха перед прошлым, которое сейчас материализовалось в виде этой постаревшей, озлобленной женщины.

А та… Я вижу, как она вся съеживается под этим взглядом.

Как ее костлявые плечи опускаются еще ниже. Глаза, блеклые и водянистые, расширяются. Вот мою маму она узнала.

Поняла, кто приехал.

В ее позе – только трусость, слабость, желание слиться с землей. Ни капли былой наглости или бравады. Только страх перед этой холодной, безупречной силой, стоящей через дорогу.

Моя биологическая мать резко хватает зятя за резинку треников. Тот, ошарашенный, пытается что-то буркнуть, но она тянет его за собой к калитке, к спасительной тени дома.

Ее движения панические, неуклюжие. Они исчезают за красной калиткой, которая с громким лязгом захлопывается за ними. Как дверь тюремной камеры.

Мама разочарованно вздыхает. Легко, почти неслышно. Она смотрит на захлопнувшуюся калитку и произносит шепотом, но так четко:

— Все та же трусливая гадина. Какой была, такой и осталась.

Она разворачивается. Ее взгляд находит отца. Он стоит у своего «мерса», бледный и… восхищенный. Он смотрит на мою маму с тем восхищением, которое в нем никогда не видела. Он всегда был снисходителен, а тут будто богиню увидел.