Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 73 – Арина Арская

Она любила и любит. Своей странной, кривой, но любовью. И эту любовь я понимаю, осознаю ее ценность только сейчас, глядя на эту блеклую старуху, которая спокойно жила все эти годы, рожала новых детей, нянчила внуков и… ни о чем не жалела.

И совсем не искала меня.

Слабая, горькая улыбка сама трогает мои губы. И тут… во мне что-то щелкает. Прямо как у мамы. Как будто ее стальная пружина, годами сжатая внутри меня, вдруг распрямилась. Я чувствую, как подбородок сам собой приподнимается. Как плечи расправляются. Как голос, еще секунду назад дрожащий, становится ровным, холодным, стальным. Голосом Виктории Петровны.

— Ой, бабулечка, что вы так разнервничались? — говорю я четко, с легкой, язвительной ноткой удивления. — В вашем-то возрасте? А то еще давление скакнет. Нехорошо.

Женщина аж подпрыгивает. Глаза ее расширяются. Она открывает рот, наверное, чтобы выкрикнуть поток брани.

— Тьфу ты! Да я тебя…!

Но я уже перебиваю ее, спокойно, с той же ледяной вежливостью, что так бесила меня в маме:

— Вообще-то, стоило бы быть повежливее к незнакомым людям, — хмыкаю. — А то если незнакомые люди тоже начнут нервничать… мало не покажется.

Я медленно, нарочито неспеша, разворачиваюсь. Оглядываюсь по сторонам — машин на дороге нет.

И плыву. Спокойно. С достоинством.

— …какая-то сумасшедшая! Ходят тут всякие! — доносится визгливый голос. — Я сейчас полицию вызову! Вот! Иди, иди!

Подхожу к отцовскому «мерсу». Они стоят рядом – Паша и отец. Как два столба. Напряженные. Угрюмые. Паша смотрит на меня вопросительно, с тревогой. Отец – куда-то в сторону, в пустоту, лицо каменное, но уголок глаза подергивается.

Я приваливаюсь спиной к холодному, гладкому капоту «мерса». Скрещиваю руки на груди. Пахнет горькими выхлопными газами и холодным металлом. Вздыхаю. Глубоко. Так, что аж ребра болят.

— Самый злейший враг, па… — говорю я тихо, глядя на трещину в асфальте у своих ног. — Даже для самого отвратительного подлеца… Это время. — Поднимаю взгляд на отца. Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его глазах – пустота и какая-то бездонная усталость. — Когда-то ты был молодой. Сильный. Красивый. Когда-то… эта морщинистая бабка… — киваю в сторону дома через дорогу, — …тоже была молодой. Сочной. А сейчас… — Я делаю паузу. Воздух кажется густым, тяжелым. — …вы оба старые. Неприятные. Жалкие. Слабые.

Отец смотрит на меня. Молчит долго-долго. Потом его губы, тонкие, бескровные, шевелятся.

— Да… — выдыхает он хрипло. Голос – как шелест сухих листьев. — Ты права. Жалкие и слабые.

Он снова смотрит в пустоту. Я вижу, как его веко дрожит. Как кадык резко дергается. Я быстро отворачиваюсь, притворяюсь, что поправляю прядь волос, и тыльной стороной ладони смахиваю слезу. Горячую. Соленую.

Больше не могу стоять здесь. Толкаюсь от капота. Торопливыми шагами иду к Пашиному внедорожнику.

Паша следует быстрым шагом за мной. Не говоря ни слова, он хватает меня за руку выше локтя, резко, почти грубо, притягивает к себе. Я упираюсь лицом в его грудь.

Запах ткани, его тепла, его пота, его одеколона…

И все. Все, что копилось – за отца, за маму, за себя, за эту жалкую бабку через дорогу, за всю эту бессмысленную, жестокую круговерть жизни – вырывается наружу.

Я плачу. Тихо. Глухо. Сотрясаясь всем телом. Плачу обо всем. Об отце, о маме, о себе, о Паше.