Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 77 – Арина Арская

К пустоте. Вот к чему. В груди пусто после встречи с Ваней.

Я ушел от Минервы, но теперь и рядом с Альбиной быть не могу.

Теперь меня от мыслей о ней передергивает, будто она не женщина, а холодное, скользкое чудище, притворяющееся человеком, облаченное в мертвую, змеиную кожу.

Не Ивану надо было бить морду. Не ему разбивать нос до хруста. Мне. Мне нужно было избить самого себя. Сломать челюсть. Переломать все ребра. Размоззить эту тупую, слепую, ни на что не годную башку в кровавую кашу.

Во мне нарастает, заполняет все нутро страшное, неумолимое осознание.

Я последовал за миражом. Я, как последний слабоумный придурок, поддался на сладкую ложь. А от правды, от настоящей, честной, трудной любви — отказался. Ради чего?

Ради того, чтобы сейчас лежать в кровати, которая перестала быть родной? В кровати, которая стала символом моего одиночества и страданий Мины?

В кровати, в которой одна, ночь за ночью, проплакала моя бывшая жена.

Та самая жена, которой я клялся в вечной любви у этого же окна. Та самая, чьи глаза я целовал. Та самая, чей шепот, горячий и влажный, заставлял меня с наслаждением зажмуриваться и издавать низкий, глубокий, урчащий звук чистого удовольствия.

Возможно, проблема действительно во мне. Может, я душевный калека и в принципе не способен быть с женщинами. Не способен любить. И для меня нет, в принципе, больше надежды жить в любви, в доверии, в честности. Потому что ту семью, где всё это было, я растоптал.

И как жить теперь я не знаю.

В тишине поскрипывает дверь. Она отворяется, и в комнату просачиваются две молчаливые, мрачные тени.

Сеня и Игнат. Они входят босиком, их бледные лица в полумраке кажутся восковыми. Они подходят к кровати и садятся у изножья, спиной ко мне, как два зловещих, осуждающих призрака.

— Почему вы не спите? — спрашиваю я, и голос мой хрипит.

Я приподнимаюсь на локтях, потом сажусь. Мои дети в ответ лишь вздыхают, почти синхронно, и смотрят куда-то в угол, в темноту.

Я закрываю глаза, пытаясь уловить хоть обрывок того прошлого, где Игнат только учится ходить, пошатываясь, и хватается за мои пальцы своим маленьким цепким кулачком.

Где Сеня, совсем крошка, капризничает и ревнует, забираясь ко мне на колени и пряча лицо в моей шее, пахнущем сладким печеньем и детским шампунем.

— Папа… — Сеня шепчет в темноте.

Но я не узнаю её голос. Он похож на шёпот мёртвой девочки — безжизненный, пропавший.

— А почему ты разлюбил маму?

Небольшая пауза. Игнат не шевелится, замер, как статуя.

— Я вот… поверила в то, что она меня достала, — продолжает Сеня ещё тише, на грани горьких слёз. Голос срывается. — То, что она мне надоела. И то, что она… — Сеня надрывно всхлипывает, — …то, что она приставучая истеричка. Что она жалкая прилипала-неудачница…

Она уже плачет, тихо, безнадежно, ее тонкие плечики вздрагивают.

— Но это ведь всё неправда…

Морозный воздух обжигает легкие, словно тонкими иголками.

Я делаю медленный, глубокий вдох, и он обжигает изнутри, чистый и острый. Солнце слепит, отражаясь от белоснежных сугробов, заставляя щуриться.

Я подставляю лицо под его холодный, безжизненный свет, ловя его призрачное тепло.

Пальто, тяжелое и шерстяное, пахнет домом — едва уловимыми нотами ванили и прошлой зимы.

Я поглубже укутываюсь в него, поправляю пушистую шапку, от которой по щекам бегут мурашки, и прячу руки в карманы, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь поймать ускользающее тепло.