Книга Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь, страница 18 – Арина Арская

— Ты уже взрослая для игрушек, Арина. Тащить этот хлам через тысячи километров.

Он делает вид, что разворачивается и уходит, но я-то знаю.

Знаю каждую его уловку. Он не просто так заглянул. Он хотел обозначить своё присутствие, и сейчас всем своим видом, всей своей показной небрежностью ждёт, чтобы его остановили. Потребовали, чтобы он остался здесь, с нами.

— Павлик, не уходи, — говорю я тихо, и голос мой звучит хрипло. — Пойди, посиди с нами.

Он закатывает глаза, издаёт громкий, театральный вздох, но всё же заходит в комнату. Шаркая ногами в толстых разноцветных носках, он подходит к кровати и под возмущённый вздох сестры плюхается на матрас.

Он скидывает ногой плюшевого зайца мне на колени, хватает медведя в синей курточке, вертит в своих уже таких больших, но всё ещё по-детски неуклюжих руках.

— Давай через считалочку выберешь, кого возьмёшь с собой, — предлагает он Арине, которая сердито оглядывается на него. — Эники, беники, ели вареники…

— Отстань, — фыркает Арина, поддаётся к нему, отнимает своего медведя и возвращает его в аккуратный, безупречный ряд.

Я отдаю ей зайца.

Несколько секунд она молчит, сосредоточенно думая, а потом снова смотрит на меня. И я вижу в её глазах уже не детскую озадаченность. Вижу тёмную, взрослую тоску. И вину.

Сердце моё сжимается.

— Милая, что случилось? — шепчу я.

Арина шмыгает, сглатывает. Я вижу, как у неё дрожит подбородок, и понимаю — она может заплакать в любой момент. Протягиваю к дочери руку, касаюсь её маленького плечика сквозь мягкую ткань пижамы.

— Ну что ты… Хочешь, я поговорю с папой, чтобы он взял дополнительный чемодан для твоих игрушек? Для всех. Меня он послушает.

Арина снова шмыгает и тяжело вздыхает, её плечики опускаются.

— Это не из-за игрушек.

— А из-за чего? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё обрывается, предчувствуя удар.

— Из-за бабушки, — мрачно, глядя в потолок, произносит Павлик. Он закидывает руки за голову и делает вид, что ему скучно, но я вижу, как напряжена его шея. — Она нас в субботу предателями назвала.

Арина наконец не выдерживает. По её щеке скатывается первая круглая, блестящая слеза. Она смотрит на меня, и в её взгляде — такая мука, такое недоумение, что мне хочется закричать.

— Мам, а мы… мы правда предатели? — выдыхает она. — Мы тебя бросаем?

Слова Павлика оставляют в моих ушах звон.

«Она нас в субботу предателями назвала».

И сначала — тишина. Абсолютная, оглушающая. Я слышу, как в ушах шумит кровь.

Затем из самой глубины, из того темного уголка души, где копилось годами, поднимается волна. Сначала это просто жар за грудиной, потом — стремительный, огненный потоп, который смывает все: усталость, боль, и мое материнское спокойствие.

Гнев. Чистый, беспощадный, опьяняющий гнев.

Я резко вскакиваю на ноги. Движение такое порывистое, что голова кружится на секунду. Пылинки в закатных лучах взметаются вихрем.

— Мам? — тихо, испуганно говорит Арина.

Я стою, сжав кулаки, дышу прерывисто, как загнанный зверь. Смотрю на моих детей. На Павлика — его поза еще показно-небрежная, но взгляд пристальный, настороженный.

На Арину — ее большие глаза полны страха, губы подрагивают.

И в этих глазах, в этом ожидании взрыва, я вижу саму себя. Маленькую девочку, которая жмется у двери после ухода отца и ждет, когда мама начнет кричать, обвинять, называть предательницей за то, что та захотела провести выходные с папой.