Книга Босс перевоспитанию (не) подлежит, страница 129 – Арина Арская

Я прищуриваюсь.

Смотрю на неё долго. Так долго, что она начинает ёрзать в воде, и пена вокруг неё идёт мелкими пузырьками.

Ох, не её я хочу видеть в моей большой ванне с пятнами пышной пены на груди. Совсем не её.

На секунду моё воображение рисует голую Ромашку в пене, но… фантазии мне сейчас помешают.

— Самое время, Викусь, — говорю я наконец, — честно признаться.

Она вскидывает бровь. На её лице — ни намёка на испуг. Ни тени вины. Только лёгкое, почти незаметное недоумение.

Прекрасная лгунья. Виртуозная.

— В чём? — спрашивает она, и в голосе прорезаются нотки открытого раздражения.

— В том, — говорю я и делаю зловещую паузу, — что это ты постаралась, чтобы я перепутал даты выпускного моей дочери.

Наклоняюсь к ней ближе. Заглядываю в её глаза. Сейчас я вижу в них только своё отражение и холодную, расчётливую пустоту.

— Это ведь ты подправила цифру в моём ежедневнике? — спрашиваю я почти шёпотом. — Была четвёрка, а стала девятка, да?

Я улыбаюсь.

— Было двадцать четвёртое июня, а стало двадцать девятое. — Я качаю головой, всё ещё улыбаясь. — Я ведь ещё помню, что мой глаз зацепился за эту чёртову девятку. Она была какая-то не такая. Чуть более угловатая, чуть более... женская, что ли. Но я не придал этому значения.

Я откидываюсь назад, упираюсь ладонями в прохладный мрамор бортика.

— У меня тогда были встречи за встречами. Командировки за командировками. Голова была забита множеством дат, цифр, имён... — Я усмехаюсь. — И ты этим воспользовалась.

Вика молчит. Только ресницы её вздрагивают — раз, другой. Пена вокруг неё замерла, будто тоже прислушивается.

— Хотя... — я пожимаю плечами, — как не воспользоваться таким идиотом, верно? Таким тупым, невнимательным, безалаберным мужиком, который ничего не может удержать в своей голове.

Я смотрю на неё в упор.

— Ну? Что скажешь?

Ресницы Вики вздрагивают сильнее. Зрачки её наконец расширяются, но она быстро берёт себя в руки. Всегда умела это делать.

— Руслан... — она прижимает мокрую ладонь к груди, к тому месту, где под пеной угадывается её идеальный бюст. — Что ты такое говоришь? Да разве я бы могла?..

— Могла, — чеканю я. — Ты могла, Вика. — Я подаюсь вперёд, и она непроизвольно вжимается в спинку ванны. — Ты никогда и не отрицала, что тебя бесят другие мои дети. Никогда не отрицала, что ты ревнуешь меня к ним. Ты всегда говорила, что Славик должен быть выше остальных. Что он — единственный, кто по-настоящему важен. Что Антон — инфантильный эгоист, а Оксана — избалованная кукла.

Я делаю паузу.

— Так что да. Ты могла, а я тебе позволил.

Она поджимает губы. В уголках рта проступает что-то жёсткое и злое.

— Ну разве ты не согласен, что наш Слава должен быть важнее? — голос её взлетает. — Он наш сын! Наш общий! И да, я, как мать, буду всегда защищать только его интересы! Это естественно! Это нормально!

Я медленно поднимаюсь с бортика. Расправляю плечи. Смотрю на неё сверху вниз.

Подхватываю из вазы новую клубнику. Отправляю в рот. Раскусываю. Жую. Сглатываю.

И вздыхаю.

— Нет, Вика.

Она замирает.

— У меня трое детей. — Я говорю это тихо. — Трое. И для каждого из них я — отец. Говно-отец, — я коротко горько смеюсь, — Ну, хоть это радует, что я со всеми своими детьми был одинаково отвратительным отцом и не делал ни для кого исключений.