Книга Не нищая жена, страница 194 – Денни Смит

Он поднял голову и посмотрел на небо.

Солнце клонилось к западу, уже почти касаясь верхушек дальних сосен. Час, от силы полтора, и начнут сгущаться сумерки.

Джозеф стиснул челюсть.

К семи он не успеет. Даже если прямо сейчас развернется и поскачет обратно, даже если будет гнать Дува так, как не гнал еще никогда в жизни, — не успеет. А на этой проклятой лесной дороге, где шагу ступить некуда, не напоровшись на корень или чью-нибудь нору, быстрая скачка в сумерках — чистое самоубийство.

Он снова взглянул на небо и выругался сквозь зубы.

Тучи. Откуда они только взялись? Еще пару часов назад небо было чистым, без единого облачка, а теперь с северо-запада уже наползала серая хмарь. К вечеру польет. И тогда дорога превратится в месиво.

— Черт, черт, черт, — прошептал он, сжимая кулаки.

Почему все это должно было случиться именно сегодня? В тот самый день, когда Эмили наконец перестала бояться, когда в ее глазах зажегся тот самый огонь, которого он ждал столько недель? Почему этот старый дурак Холт не мог подождать до завтра со своей чертовщиной? Почему какой-то подонок с ломом, питающий страсть к театральности, решил устроить свое представление именно здесь и сейчас?

Холт остановился у загона, жестом подозвал его ближе. Джозеф подошел, глянул через ограду — и сразу пожалел, что сегодня ел.

Шесть туш лежали в разных концах загона, и даже издалека выглядели жутко. Запах крови ударил в нос — густой, тяжелый, почти осязаемый. Мухи роем кружили над тушами, липли к остекленевшим глазам, к разверстым ранам. Джозефа едва не вывернуло. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и заставил себя дышать глубже, ровнее. Холт несмотря на возраст и усталость последних дней сноровисто перемахнул через изгородь, Джозеф — за ним, хотя у него это получилось не столь ловко.

Подошли к ближайшей.

— Глядите, сэр, — Холт присел на корточки, перевернул тушу. — Вот сюда смотрите.

Джозеф наклонился, вглядываясь туда, куда показывал старик, но видел только одно — сплошную мешанину из шерсти, крови и чего-то, к чему лучше не присматриваться. Для него это был просто огромный кусок мяса, и ничего больше.

— И что я должен тут увидеть? — спросил он, борясь с приступом тошноты, — Я не мясник и не охотник. И в ранах не разбираюсь.

— А я и не ждал, что вы разбираетесь, сэр, — сказал старик спокойно. — Вы здесь не для того. Я не понимаю, что здесь происходит. Так может вы поймете? Что не знаете — объясню.

Он снова ткнул пальцем в рану.

— Глядите сюда. Видите, какие края? Рваные, лохматые, будто их жевали. Зверь так не делает. Зверь рвет один раз, чисто, от души. А это тыкали. Много раз, тупым лезвием, в одно и то же место. А потом еще и рану руками драли. Как будто человек старался, чтоб похоже было. Но сам тоже не мясник и не охотник.

Он выпрямился, вытер пальцы о тряпку.

— Я все утро этих овец разглядываю. Зверь тут ни при чем. Это человек работал. Глупый, неумелый, но человек. Вопрос только — почему собаки не брехали?

— Подожди, — Джозеф поднял руку, останавливая его. — Так ты меня вызвал для того, чтоб сообщить, что здесь похозяйничал человек? — Джозеф улыбнулся той улыбкой, от которой у людей обычно холодело внутри. Спокойной, почти ласковой, но с таким холодом в глазах, что Холт невольно отступил на шаг назад. — Я правильно понял, Холт? Ты выдернул меня из дома из-за того, что какой-то подонок убил твоих овец и сломал изгородь? Это и есть твоя чертовщина?