Книга Фантомные боли, страница 13 – Люсинда Берри

Я обнаружила в кухонном шкафу пачку лапши.

— Эм, смотри, – я протянула ей пачку.

— Что это? – Эмили запрыгнула на стол рядом со мной, выхватила у меня пачку и стала вертеть в руках.

— Это лапша. Мать такую себе варит. – Я узнала красную упаковку и маленькие палочки внутри, потому что видела, как мать засыпала их в кастрюлю. Готовила она довольно редко, а если и готовила, то никогда с нами не делилась. Сметала все сама, до последнего кусочка. Если мать бралась за стряпню, от нее всегда исходил странный сладкий запах, и обычно она потом ничего не помнила. – Подумает, что сама съела, даже и не заметит.

Я была уверена, что смогу сварить лапшу, хотя Эмили сомневалась. Нам удалось зажечь конфорку, но пользоваться плитой я не умела и уронила на нее полотенце, которое тут же вспыхнуло. Заверещала пожарная сигнализация.

— Ой, боже мой! Ой, боже мой! Бетти! Бетти! – Эмили верещала еще громче, чем сигнализация. – Она нас убьет! Останови это!

Мать никогда не убирала на кухне, и та была совершенно загажена. Рядом с плитой громоздились пустые коробки из-под пиццы, и они вспыхнули вслед за полотенцем. Я стояла как зачарованная, глядя на огонь. Кухня начала заполняться дымом. От горящих коробок занялись шкафы над ними. Эмили дергала меня за руку.

— Сделай же что-нибудь! Ой, боже мой! Что-нибудь!

Я схватила ее за руку, и мы со всех ног бросились в нашу комнату, захлопнули за собой дверь, закрыли ее на задвижку и, забравшись в кровать, свернулись, вцепившись друг в друга. Эмили всхлипывала, уткнувшись головой мне в плечо. Вскоре где-то вдалеке завыли сирены, потом стали приближаться.

— Пожарные! – раздался громкий мужской голос.

За этим последовал грохот, треск, перекликающиеся мужские голоса. Мы выскочили из кроватки и спрятались в стенном шкафу. Казалось, мы просидели там, дрожа, несколько часов. По квартире прогрохотали тяжелые шаги, и великан в синей форме распахнул дверь шкафа.

— Господи. – Великан медленно выдохнул, глядя на нас, а мы с ужасом таращились на него снизу. – Давай сюда, Джон. Здесь дети.

Я смутно помню, что происходило потом. В памяти отпечатался только ужас от суматохи и мелькания незнакомых лиц вокруг. Мы с Эмили держались друг за друга, не отпуская, и не могли ответить ни на один вопрос, даже не говорили, как нас зовут. Пока врачи осматривали и ощупывали нас, какие-то другие люди пытались выпытать, кто мы такие и, самое главное, где наша мать.

Мать найти не удалось, а мы ничего не знали. Она не возвращалась три дня, а когда вернулась – дверь была заклеена желтой полицейской лентой. Нас неделю держали в больнице, но она ни разу не позвонила и не навестила. Служба опеки не собиралась нас отдавать. Из больницы нас отправили сразу в приемную семью, к Рутам.

Во всех газетах печатали фотографии нашей спальни и спальни матери, а ниже, в той или иной форме, вопрос: как они выжили? Ответ был простой – у меня была Эмили, а у нее была я. Сама не знаю, как это нам удалось, но как-то удалось. С тех пор ничего не изменилось: мы по-прежнему выживали вдвоем, и я не знала, как привести кого-то со стороны в наш мир. Несмотря на то что мы находились на попечении Рутов до окончания средней школы, они так и не смогли проникнуть в наш закрытый мир. Однако мне хотелось, чтобы с Томасом получилось иначе.