Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 86 – Евгения Якушина

— Нет никакого факта, молодой человек, кроме факта вашей личной неприязни к этому человеку!

— Вы мне сами однажды сказали, что коль человек один раз перешагнул черту, второй раз он не остановится. Рагозин в прошлом уже убил человека! – Руднев ни в какую не хотел отступаться, но Терентьев оборвал его резко, будто ударом хлыста.

— А вы? Вы сами, Дмитрий Николаевич? Вы тоже убили человека! И с вами она познакомилась в то же время, что и с Рагозиным. И накануне убийства вы с ней разговаривали. И встречу у Воскресенской церкви она вам назначила. Прикажете арестовать вас?

Ответа у Руднева не нашлось.

— Вы правы, – наконец хмуро признал он, – ничто причастности Рагозина к убийству не подтверждает… Но что касается демонстрации. Возможно, он и был информатором или снабжал кого-то информацией. Он должен был в первую очередь попасть под подозрения в организации террора, но его не арестовали. Почему? И с Коровьевым он на короткой ноге… Всё-таки, вам удалось опросить Рагозина?

— Не удалось, – сердито ответил Терентьев, – и скорее всего не удастся. За него вступились на самом верху. Он сын одного из первых лиц при генерал-губернаторе. У меня связаны руки.

— Да как так?! – задохнулся от возмущения Руднев. – Что значит «вступились»?!

— Прекратите, Руднев! – снова рявкнул на молодого человека сыщик. – А как вы думаете, почему ваш Никитин до сих пор пользуется вашим гостеприимством, а не в тюрьме сидит? Только не говорите, что вам всё это невдомёк! Вы меня тогда очень убедительно за порог выставили. Попробовал бы я произвести арест в доме Рудневых! В околоточные бы разжаловали, за учинённый скандал.

Лицо у Руднева окаменело, чеканя каждое слово, он спросил:

— Вы, господин сыскной надзиратель, изволите намекать, что я пользуюсь своим положением и своим именем, чтобы препятствовать правосудию?

— Руднев, остыньте! Ни на что я не намекаю! Я просто объясняю ограниченность своих возможностей. И уж если на то пошло, вы ведь и впрямь мне Никитина не выдали.

— Не выдал, потому что знаю: вся его вина заключается в романтических бреднях о всеобщей справедливости! За это в тюрьму не сажают!

— Не втягивайте меня в эту дискуссию, мы в ней с вами компромисса не найдем, – отмахнулся Терентьев. – И передайте своим друзьям, что пока им лучше побыть вашими гостями… Да не смотрите вы на меня так, Дмитрий Николаевич!.. Их счастье, что за ними и впрямь особых грехов нет, иначе и вы бы для них защитой не были. В отношении Рагозина я могу то же сказать. Нет у меня пока никаких оснований на рожон лезть. Лучше скажите, что вы думаете дальше предпринять?

— Вернусь в университет. Попробую там поискать ниточку. А вы?

— Я, пожалуй, про вашего Коровьева разузнаю поподробнее, что за птица такая, – Терентьев немного помолчал, а потом, очень серьёзно глядя Рудневу в глаза, произнес: – Знаете, Дмитрий Николаевич, я давеча вспомнил, что вы убили человека. Хочу, чтобы вы знали, я бы никогда не позволил вам участвовать в расследовании, если бы не был уверен, что под дулом пистолета вы не растеряетесь, и у вас хватит духа и умения выстрелить первым.

— Это вы к чему?

— К тому, что дело мне кажется опасным, и я хочу, чтобы вы это тоже понимали.

Поздно вечером Руднев сидел на полу в своей мастерской, вход в которую без особого дозволения был заказан как для гостей, так и для обитателей дома. Нарисовав портреты всех действующих лиц разыгравшейся трагедии, он задумчиво перетасовывал их, раскладывая перед собой. Пасьянс у Дмитрия Николаевича не складывался.