Книга Аничкина иколе, страница 48 – Евгения Якушина

— Правильно ли я вас понял, Дмитрий Николаевич, что, в отличии от смерти Абашевой, это убийство вы считаете нужным выдать за случайность?

— Пока да. Списать его на постороннего невозможно, а тот факт, что по школе разгуливает убийца, вызовет панику.

— Что ж, действуйте, как считаете нужным, – согласился Ярцев и, помолчав, добавил: – Я со своей стороны проверю все связи Абашевой и Таранухи, если они не случайные свидетели похищения, а имеют к нему прямое отношение, мы, Бог даст, сможем выйти на след девочки.

Вечером, когда тело убиенного увезли и все следы страшного происшествия в актовом зале и в помывочной были стёрты, Юлия Павловна собрала в своём кабинете учителей и воспитателей. В своей обычной холодной и сдержанной манере она довела до сведения педагогов, что на Аничкину иколе разом обрушались три несчастья.

Во-первых, выяснилось, что бедняжка Раиса Тимуровна горько поплатилась за своё легкомыслие, и что, вероятнее всего, она стала жертвой авантюриста, не только обманувшего её, но и безжалостно убившего и спрятавшего тело на дне дальнего пруда. Тело несчастной было обнаружено, а по факту убийства проводится расследование.

Во-вторых, их замечательный коллега, талантливый и всеми обожаемый Алексей Алексеевич погиб в результате несчастного случая, произошедшего, когда тот трудился во благо любимой школы, создавая очередной свой необыкновенный механизм, призванный придать школьным праздникам неповторимую красочность. Сообщить эту печальную новость воспитанницам директриса собиралась утром следующего дня.

В-третьих, у одной из учениц, а именно у Варвары Оболенской, обнаружилась корь, и теперь школа находится под угрозой эпидемии. В связи с этим в пансионе вводятся строжайшие дисциплинарные меры. Девочки ни в коем случае не должны быть предоставлены сами себе, даже после отбоя. Среди воспитателей вводятся дополнительные дежурства, а учителя должны организовать для учениц внеурочные занятия.

Эти новости потрясли всех до одного. Педагоги долго охали и ахали, а некоторые даже всплакнули по погибшим, а после разошлись исполнять свой долг – оберегать воспитанниц от потрясений и нависшей над Аничкиной иколе заразы.

Покинув кабинет директрисы, Руднев с Белецким укрылись от лишних глаз в облюбованной ими беседке.

Сад Голицынского дворца уже потихоньку растворялся в сумерках. С прудов и Невы тянуло сыростью. А вечерняя прохлада напоминала о том, что осень скоро совсем уж вступит в свои права.

Пока ещё хватало света, Дмитрий Николаевич рисовал портреты участников событий и раскладывал перед собой. Обычно дома, в Москве, думая над делом, он имел привычку раскладывать такие пасьянсы, сидя на полу в своей мастерской, куда без особого разрешения входить было никому не дозволено. Чтобы хоть как-то поддержать привычную для Дмитрия Николаевича атмосферу тишины и одиночества, Белецкий сидел молча и неподвижно, неотрывно глядя на небо, успевшее за это время сменить оранжевый румянец на серебристую бледность, а после уж и вовсе начавшее кутаться в темно-лазурную шаль, кое-где украшенную искорками первых звёзд.

— Не складывается! – заявил наконец Руднев. – Чего-то очень важного я не вижу!

— Оно и не мудрено, – отозвался Белецкий. – Темно уж почти! Вы бы, Дмитрий Николаевич, заканчивали с рисунками. Глаза сломаете.