Книга Аничкина иколе, страница 106 – Евгения Якушина

Проход этот оказался не более, чем полтора аршина высотой и поларшина шириной, да ещё и заколоченный в два ряда досок, хоть и подгнивших, но вполне ещё крепких. Побирушка сдвинул одну из досок и открыл совсем небольшой лаз.

— Дмитрий Николаевич, думаете, сможете пролезть? – скептически спросил Терентьев приглушённым шёпотом. То, что у него самого не было никаких шансов, сомнений не вызывало.

Руднев пожал плечами, скинул легкое пальто и пиджак, а после не без труда протиснулся между досками. Мальчишка попытался сунуться за ним, но Дмитрий Николаевич строго на него цыкнул:

— Теперь поди отсюда и вели своим до завтрашнего дня носа в подвал не совать, если жизнь дорога.

— А плата? – взвился сирот.

Терентьев сунул провожатому деньги и, прихватив за шиворот, толкнул к выходу.

— Вон пошёл, тебе сказано! – рявкнул он хоть и тихо, но крайне убедительно. – Изыди, а то прибью!

Повторять убогому сироту не пришлось, через полминуты тихое шлёпанье его босых ног уже слышалось с другого конца подвала.

Анатолий Витальевич зажёг и максимально приглушил фонарь, Дмитрий Николаевич сделал то же.

— Как договаривались, через десять минут, – произнес Руднев, взглянув на часы.

— С Богом! – отозвался чиновник особых поручений и направился в ту сторону, в которой скрылся мальчонка.

В тот вечер у окна второго этажа Захаровского склада дежурил некто Никол Лидовский, бывший студент Киевского университета, выгнанный оттуда, как он сам считал, за политические взгляды, а по факту – за тупость и лень. В качестве дозорного Никол тоже особой сообразительности и рвения не проявлял, а как совсем стемнело, так он и вовсе всё больше дрых, развалясь на ящике с какими-то непонятными ему иноземными надписями.

Николу снилось, как во всём мире воцарилась наконец вожделенная анархия. И вот он пытается объяснить тёмной, но уж больно ядрёной и пышнотелой девке, что теперь-то, в эти светлые времена, когда для всех людей на земле наступила-таки всеобъемлющая свобода, она – освобождённая от рабских цепей государственного гнёта девка – может и даже обязана отдаться ему – беззаветному борцу за всеобщее благо, причем вот прям тут же и немедля. Девка из сна совсем уж было прониклась революционным духом, и рука Николы-анархиста уже просветлённо залезла ей под юбку и во всю лапала там идейно свободный и крепкий девкин зад, но тут раздался гром, и революционный образ политически подкованной девки с аппетитным задом улетучился.

Бывший студент очумело вскочил, опасаясь, что развеявший его анархическую грёзу гром есть ни что иное, как явление Старшо́го, пришедшего проверить караульного, но оказалось, что причина шума иная. Кто-то настойчиво и громко колотил в пожарную дверь и даже покрикивал из-за неё зычным командным голосом:

— Отворяй! Слышь?! Отворяй! Эй, есть кто живой!

В революционной ячейке, к которой принадлежал Никол, и которая обосновалась в Захаровских складах, была какая-никакая дисциплина, выражавшаяся в основном в невероятном количестве инструкций на любой, как казалось Николу, случай жизни. Однако он не мог припомнить никаких указаний о том, что следует предпринять, если кто-то начнёт ломиться в пожарную дверь, чего раньше никогда не случалось, да и случиться по здравому рассуждению никак не могло. Посему бывший студент решил проявить инициативу. Вынув наган, он встал за косяк и, пытаясь говорить басом, хотя господь наделил его звонким фальцетом, уверено спросил: